8

Отдельные элементы нашего языка начали просачиваться в группу задолго до того, как мы заметили процесс. Полную систему окружающие не понимали: пространственные ссылки, условные конструкции, время и абстрактные категории требовали слишком большого объёма предварительного обучения. Простые движения, которые постоянно повторялись в понятных ситуациях, распространялись значительно легче.

Первым таким жестом стал кивок. Мы часто использовали его после успешного понимания, поэтому дети начали связывать движение головы с завершением инструкции или подтверждением. Одна молодая самка однажды получила от Счастья указание обойти рыхлый участок, посмотрела на неё и коротко кивнула перед тем, как изменить направление.

Счастье сразу нашла меня взглядом. Я ответил тем же движением, и следующие недели мы специально не усиливали новый жест, чтобы проверить, сохранится ли он без постоянного подкрепления. Кивок действительно появился ещё у нескольких молодых, хотя его значение оставалось менее точным, чем у нас: где-то это было «понял», где-то скорее «вижу» или «согласен следовать».

Пожатие плечами оказалось ещё заразительнее. Между нами оно означало отсутствие знания или уверенности, и один молодой самец очень быстро уловил контекст. Проблема заключалась в том, что вскоре он начал использовать движение настолько широко, что смысл заметно расширился.

Однажды утром я спросил, куда исчезла палка, которую он носил накануне. Самец осмотрелся, не обнаружил её и пожал плечами; через несколько дней аналогичная реакция последовала на вопрос о потерянной сумке. Счастье, наблюдавшая за разговором, потом долго доказывала, что мы случайно подарили группе удобный способ сообщать не только «не знаю», но и «оставь меня в покое, я всё равно ничего не объясню».

Самое интересное произошло позже, когда этот жест повторил другой молодой, почти не общавшийся с нами напрямую. Он увидел, как первый пользуется пожатием плечами после неудачного поиска, а в похожей ситуации через несколько дней сделал то же самое. Простое условное движение начало передаваться уже между обычными членами группы без нашего участия.

Никакой человеческой грамматики из этого не возникало. Но сам факт, что новый социальный сигнал способен жить отдельно от создателей, был значительно важнее количества жестов, которые мы могли заставить кого-нибудь повторить рядом с собой. После миллионов лет прогрессорских попыток я всё лучше понимал разницу между поведением ученика и культурой.

9

С сумками подобной устойчивости добиться не удавалось. Первый молодой самец, которому я отдал простую конструкцию с несколькими плодами и полезным камнем внутри, довольно быстро понял непосредственную функцию: съел содержимое, вынул камень, некоторое время играл им, а затем снял пустой контейнер и оставил под деревом. Для него задача закончилась вместе с последним полезным предметом.

Счастье заранее ожидала именно этого и несколько дней с удовольствием напоминала о своём прогнозе. Я сделал другой вариант, но она забрала его ещё до передачи и переделала крепление так, чтобы ремень меньше смещался при лазании. Молодая самка пользовалась новой сумкой значительно успешнее: несколько дней складывала туда пищу и даже однажды вернулась за контейнером после короткой остановки.

На четвёртый день сумка исчезла. Мы нашли только часть ремня, зацепившуюся за куст, и после достаточно долгих поисков Счастье посмотрела на меня с тем самым выражением, которое уже давно не требовало перевода. Спор о перспективности контейнерной революции пришлось отложить.

С копьями всё шло лучше, потому что их польза становилась очевидной непосредственно в момент опасности. Несколько взрослых научились выставлять длинное древко перед угрозой, а один самец настолько хорошо пользовался готовым составным оружием, что я начал надеяться на более устойчивый навык. Он правильно держал дистанцию и даже научился не хвататься за каменный наконечник, хотя устройство крепления по-прежнему не понимал.

Настоящая оценка его отношения к изделию произошла прохладным вечером. Мы сидели возле небольшого огня, к которому группа уже привыкла настолько, что взрослые могли греться на безопасной дистанции, а несколько молодых иногда подкладывали ветви после наблюдения за нами. Сухого топлива рядом оказалось мало, и самец некоторое время изучал слабое пламя, пока не обнаружил у себя в руках идеальный длинный кусок дерева.

Он спокойно сунул конец копья в огонь. Я успел выдернуть древко прежде, чем пламя дошло до крепления, после чего несколько минут пытался объяснить разницу между дорогим инструментом и первой попавшейся веткой. Самец внимательно следил за руками, ещё раз посмотрел на подпалённое древко и в конце совершенно серьёзно кивнул, словно урок окончательно усвоен.

Счастье к этому времени уже едва сохраняла способность сидеть спокойно. Когда я показал ей повреждённое копьё и напомнил, сколько работы ушло на хороший наконечник, она ответила совершенно практично: самцу было холодно. Мой аргумент о ценности оружия встретился с указанием на то, что теперь ему действительно стало теплее, поэтому спор быстро превратился в обсуждение различий между человеческой экономикой труда и задачей ближайших десяти минут.

Через несколько месяцев другой сородич попытался использовать как дрова уже копьё Счастья. Я заметил происходящее первым и не стал вмешиваться, пока она сама не увидела дым от собственного древка; после нескольких секунд растерянности Счастье бросилась спасать оружие, а я немедленно повторил её старый аргумент о холодном владельце.

Она остановилась, поняла, что именно я сделал, и ударила меня по плечу. С этого дня особенно хорошее деревянное изделие получило между нами дополнительное обозначение — дорогое полено, а шутка пережила намного больше копий, чем мне хотелось бы признавать.

10

К тому времени Счастье давно перестала быть младшей девочкой, которую нельзя брать в дальний поход. Мы всё чаще уходили вдвоём, вместе искали камень, проверяли маршруты и возвращались к группе уже после того, как остальные начинали устраиваться на отдых. Поначалу близость казалась естественным следствием уникальной возможности разговаривать, но постепенно я заметил, что объяснение перестало соответствовать поведению.

Если Счастье уходила с частью группы, я постоянно выделял её контактные звуки среди остальных. Однажды она задержалась возле плодоносящих деревьев значительно дольше обычного, и к вечеру я уже несколько раз пересчитал вероятное время возвращения, хотя никаких признаков опасности не было. Когда она наконец появилась с набитой пищей сумкой, первым чувством стало не облегчение от сохранённого собеседника, а вполне обычное раздражение на человека, который заставил меня ждать.

Счастье заметила состояние сразу. Я попытался показать, что просто следил за временем и состоянием группы, но она слишком хорошо знала меня, чтобы принять объяснение. После нескольких вопросов пришлось признать, что весь вечер я прислушивался именно к её сигналам, хотя никакой разумной причины для тревоги не существовало.

Она не стала торжествовать. Просто устроилась рядом ближе обычного и начала перебирать шерсть на плече, а разговор через несколько минут ушёл к совершенно другой теме. Именно такие маленькие эпизоды постепенно меняли наши отношения сильнее любых серьёзных признаний.

Мы много говорили не только о перерождениях и древнем человеческом мире. Счастье жаловалась на конкретных членов группы, рассказывала, кто опять украл волокна из её заготовки, спорила со мной о маршрутах и называла часть найденных мной красивых камней мусором. Я в ответ мог сообщить совершенно бесполезное наблюдение о забавной походке молодого самца или о том, что очередное крепление сделано хуже моего.

За миллионы лет я привык к тому, что подавляющее большинство человеческих мыслей никогда не покидает голову. Поэтому возможность сказать кому-то вещь, которая вообще не нужна для выживания, и получить в ответ другую столь же ненужную вещь оказалась неожиданной роскошью. Я впервые понял, насколько большая часть обычной человеческой близости строится не на важных разговорах, а на том, что тебя интересует даже чужая ерунда.