Нынешняя разница примерно в три года окончательно показывала, что наши цепочки не синхронизированы. Я уже жил в группе, рос и делал первые орудия в то время, когда её нынешнего тела ещё не существовало, поэтому между моей смертью и её рождением не было никакой очевидной связи. Что происходило с сознанием в промежутке между двумя воплощениями и существовал ли вообще промежуток в каком-либо субъективном смысле, ни один из нас не знал: смерть просто обрывала одну жизнь, а затем начиналась другая.

Когда появилась возможность нормально формулировать сложные вопросы, мы неизбежно добрались до самой неприятной загадки: существуют ли ещё такие, как мы. За миллионы лет каждый встречал необычайно умных сородичей, видел странные решения и наблюдал навыки, появление которых трудно было объяснить с первого взгляда. Однако всякий раз находилось более простое объяснение — социальное обучение, случайное изобретение, исключительная наблюдательность или культурный след, оставленный кем-то вроде нас значительно раньше.

Ни у неё, ни у меня никогда прежде не было доказательства, сравнимого с тремя разными узлами. Никто не пытался намеренно сообщить о человеческой памяти, не восстанавливал сложную систему условных знаков и не демонстрировал знания, которые невозможно было получить в окружающей группе. В результате самый интересный вопрос пришлось оставить открытым, хотя теперь он уже не казался исключительно моей личной странностью.

С человеческими именами получилось ещё хуже. Я прекрасно помнил саму идею имени, фамилии, обращения, документов и того, что когда-то набор звуков однозначно обозначал именно меня; она помнила то же самое. Но когда мы пытались восстановить собственные имена, вместо уверенного слова появлялись лишь смутные ощущения знакомости, которым нельзя было доверять после опыта с алфавитом.

Называть друг друга окружающими предметами не хотелось. Камень, Ветка или Острый вполне подошли бы обычным сородичам, но слишком плохо описывали то единственное, что делало нашу встречу настолько важной. Поэтому я попробовал передать не внешний признак, а значение самой встречи: долгое одиночество, невозможность получить человеческий ответ и то чувство, которое появилось после первого узла.

Длинная последовательность оказалась слишком неудобной для имени, и она сама помогла сократить её до одного личного жеста. Во внутренней речи смысл почти сразу превратился в слово «Счастье», потому что ничего точнее я всё равно не мог подобрать: после нескольких миллионов лет возможность разговаривать с человеком действительно ощущалась именно так.

Своё имя я получил менее возвышенным способом. Счастье напомнила моё поведение в день узнавания, воспроизвела прыжки, беспорядочные попытки обнять её и постоянное повторение жеста головы к голове, после чего сократила всю издевательскую пантомиму до одного обозначения. Я сначала попытался возразить против настолько пристрастной интерпретации событий, но она совершенно справедливо напомнила, что видела всё собственными глазами, и в моей голове новый жест закрепился как «Радость».

Для остальных членов группы наши имена ничего не значили. Они существовали только внутри языка двух человек, и именно поэтому очень быстро стали чем-то значительно большим, чем удобные обозначения: впервые за миллионы лет я снова имел имя, которое кто-то другой сознательно использовал именно для меня.

7

Одинаковая природа сознания не делала нас физически одинаковыми. Пока Счастье оставалась ребёнком, трёхлетняя разница в возрасте регулярно сталкивала её человеческие намерения с возможностями маленького тела. Однажды она потребовала взять её к далёкому месту, где я раньше находил хороший обсидиан, и совершенно искренне возмутилась, когда я отказался.

Сначала Счастье решила, что сомневаюсь в её способности понять дорогу, поэтому указала на наши головы и напомнила, что внутри мы равны. Мне пришлось показать на её ноги, потом на расстояние и возвращение до темноты; смысл она поняла сразу, но приняла его не лучше. Спор закончился ударом по моему плечу и несколькими часами демонстративного нежелания разговаривать, хотя к вечеру любопытство всё-таки пересилило обиду.

Через несколько лет подобные ограничения исчезли. Счастье выросла, обзавелась собственным ножом и лёгким копьём, стала уверенно уходить на длинные маршруты и постепенно начала переделывать некоторые мои вещи без разрешения. Особенно хорошо ей давались волокна: я знал множество способов крепления, но она терпеливее подбирала материал и лучше замечала участки, где шнур начнёт тереться после нескольких дней движения.

Поначалу я воспринимал её поправки почти как профессиональное соревнование. Если Счастье заявляла, что петля слишком быстро износится, я отказывался переделывать и ждал результата; несколько раз соединение действительно выдерживало, что давало мне возможность торжествовать, однако значительно чаще через неделю обнаруживался именно тот надрыв, который она предсказывала. После нескольких таких поражений я научился хотя бы выслушивать её до того, как тратить хороший материал.

Настоящее изменение наших отношений произошло во время очередной попытки научить группу пользоваться длинными палками заранее. Один молодой самец казался особенно перспективным: он внимательно наблюдал, быстро понял преимущества дистанции и хорошо копировал положение рук, поэтому я несколько недель работал именно с ним. Перед открытыми переходами показывал подходящие ветви, несколько раз заставлял не бросать палку после первых метров и подкреплял действие всякий раз, когда появлялась реальная опасность.

Рядом со мной он всё выполнял. Стоило мне перестать напоминать, как будущая угроза исчезала из его планирования вместе с самой палкой, и очередной переход начинался с пустыми руками. Я уже перебирал способы сделать связь между открытым пространством и длинной ветвью более устойчивой, когда Счастье остановила очередной урок и показала на старшую сестру молодого самца.

Сначала я решил, что она предлагает сменить ученика, хотя самка казалась значительно менее подходящей. Она почти не интересовалась моими предметами, редко подходила к работе и при первой демонстрации быстро потеряла внимание. Счастье терпеливо объяснила другое: молодой самец следил не столько за мной, сколько за сестрой; возле неё он кормился, к ней возвращался после конфликтов и именно её движения замечал даже тогда, когда игнорировал остальных.

Я всё ещё сомневался, но Счастье не стала тратить время на убеждение. Перед следующим открытым участком она специально выбрала палку и держалась рядом с этой самкой, позволяя наблюдать за каждым действием. Самка сначала повторила лишь часть движения, через несколько дней донесла ветвь дальше, а потом однажды остановилась у края растительности и сама подобрала подходящую палку.

Её брат заметил это почти сразу. Он посмотрел на сестру, оглядел землю возле себя и через несколько секунд тоже взял ветвь, хотя я находился достаточно далеко и никак не вмешивался. Именно в тот момент стало очевидно, что несколько недель я пытался учить правильному действию через неправильную социальную связь.

Счастье подошла ко мне уже после перехода и одним вопросительным жестом спросила, понял ли я наконец. Отрицать было бессмысленно, поэтому я кивнул и признал ошибку, а затем попросил объяснить, когда она впервые заметила связь между братом и сестрой. Оказалось, значительно раньше меня: она несколько недель наблюдала, кто на кого смотрит в моменты неопределённости, тогда как я слишком сосредоточился на индивидуальной способности самца обращаться с предметом.

За несколько миллионов лет я настолько привык обладать огромным преимуществом опыта, что само ощущение чужого превосходства в конкретной задаче оказалось почти новым. Оно не раздражало так, как я ожидал. Напротив, рядом впервые находился человек, который мог не просто понять мои знания или пользоваться ими, а обнаружить мою ошибку, объяснить её и сделать лучше.

После этого я стал значительно внимательнее смотреть на то, как Счастье оценивает группу. Она действительно замечала социальные связи быстрее меня, а я лучше ориентировался в дальних маршрутах, каменном сырье и балансе оружия. Постепенно различия перестали быть соревнованием и превратились в нормальное распределение сильных сторон, которого мне никогда прежде не хватало: наконец-то не требовалось быть самым компетентным существом во всём окружающем мире.