Наконец мы договорились о специальном движении, обозначавшем действие после следующей ночи. Наутро я дождался, пока девочка увидит солнце, повторил вчерашнюю последовательность и направился к ручью. Она несколько секунд следила за мной, затем резко оживилась, показала новый знак и догнала.

После этого будущее перестало требовать изображения целого движения солнца. Один конкретный провал коммуникации породил короткую форму, а несколько последующих дней подтвердили значение. Я уже начинал понимать общий принцип: язык будет расти не из списка нужных понятий, а из ситуаций, в которых без нового различия невозможно добиться правильного действия.

Следующая проблема оказалась опаснее. Утром возле кормового участка я заметил следы крупной кошки; по состоянию грунта и направлению движения казалось, что животное уже ушло, но полной уверенности не было. Позже я попытался объяснить девочке, что хищник, вероятно, находится далеко.

Жест для кошки мы уже придумали, направление и уход тоже были понятны, поэтому сообщение казалось успешным. Только через несколько часов, когда на другом участке обнаружился значительно более свежий след, девочка остановилась, посмотрела на отпечаток и затем воспроизвела моё прежнее утверждение. По выражению её лица стало ясно, что она считает ошибку моей, и формально была права.

Мне требовалось объяснить разницу между «я знаю» и «я предполагаю». Такого различия в языке ещё не существовало, поэтому любые попытки оправдаться выглядели как изменение уже сказанного после обнаружения факта. В конце концов мы создали отдельный показатель неуверенности и несколько раз проверили его на вещах, исход которых действительно нельзя было знать заранее.

Девочка немедленно оценила полезность нового инструмента. Следующие дни она добавляла знак предположения почти ко всему, что я прогнозировал: к возможному маршруту группы, к поиску воды и даже к оценке погоды. Через некоторое время стало понятно, что человечество в лице двух древних приматов изобрело не только способ различать знание и вероятность, но и эффективное средство напоминать собеседнику о прежней ошибке.

Объяснение перерождений потребовало гораздо большей работы. Первая попытка показать собственную смерть заставила девочку насторожиться и осмотреться, потому что она решила, будто я предупреждаю о нынешней опасности. Тогда пришлось связать условное прошлое, прежнего себя, смерть, маленькое новое тело и снова себя.

Она долго смотрела, затем потребовала повторения. Я воспроизвёл последовательность медленнее, стараясь ничего не менять, после чего девочка сначала указала на меня вопросительно, а потом сама показала ту же цепочку применительно к себе. В конце она добавила уже понятное обозначение множества.

Этого хватило, чтобы прежний восторг вернулся в другой форме. Девочка не просто однажды проснулась здесь с человеческой памятью, а жила через множество последовательных тел, как и я. Точное число пока невозможно было спросить, но по её реакции и повторениям становилось понятно, что речь идёт не о нескольких воплощениях.

Дальше обнаружилась целая группа смыслов, которые прежде казались само собой разумеющимися. Нужно было отличать вчера от другой жизни, другую жизнь от очень далёкой жизни, прежнее собственное тело от чужого участника рассказа, память от предположения и смерть от обычного отсутствия. Каждая попытка рассказать что-нибудь сложное вскрывала очередную дыру.

Однажды я хотел спросить, помнит ли девочка собственную смерть в одном из прежних тел. Она решила, что я говорю о недавно умершей самке группы и спрашиваю, появится ли та снова; прежде чем ошибка выяснилась, мы успели несколько раз раздражённо повторить друг другу почти одинаковые последовательности. Именно после этого пришлось отделить далёкое прошлое другой жизни от событий, произошедших несколько дней назад.

В другой раз девочка рассказывала о животном, встреченном в прежнем воплощении, а я долго считал, что речь идёт о нынешней местности. Противоречия накапливались до тех пор, пока не стало очевидно, что мы обсуждаем совершенно разные пространства, и тогда в систему пришлось добавить отдельное обозначение прежнего тела и связанного с ним места. Подобные ошибки происходили регулярно, но теперь они уже не раздражали так сильно, потому что каждая оставляла после себя новый рабочий элемент языка.

Через несколько лет у нас появились прошлое, будущее, вопрос, отрицание, причина, условие и возможность. Для участников рассказа мы начали использовать условные точки пространства: один сородич закреплялся за направлением справа, другой — слева, после чего можно было возвращаться к ним без повторного описания. Такая система впервые позволила нормально пересказывать социальные события, где несколько существ видят разное, действуют по разным причинам и меняют поведение друг друга.

Количество потребовало отдельного компромисса. Пока предметов было мало, хватало пальцев и повторений, однако большие точные числа быстро становились неудобными и почти никогда не были практически нужны. Мы постепенно перешли к категориям вроде одного, нескольких, многих и очень многих, оставив точный счёт для редких ситуаций, где он действительно давал пользу.

На земле и во время спокойного отдыха можно было разговаривать двумя руками. При лазании такая роскошь становилась опасной, поэтому самые частые конструкции получили сокращённые одноручные варианты, а часть информации приходилось откладывать до остановки. Со временем у нас фактически возникли две версии одной системы: подробная для спокойного разговора и быстрая для движения.

Ночь заставила добавить третий способ. Когда руки плохо видны, мы начали использовать прикосновения: определённая последовательность на предплечье требовала остановиться и обратить внимание, сжатие кисти сообщало, что всё нормально, а направление движения пальцев по запястью могло предупреждать об угрозе с конкретной стороны. Первые варианты приходилось проверять в безопасных условиях, потому что ошибка в темноте могла оказаться значительно дороже недоразумения возле ручья.

Самым важным последствием этих лет оказался не сам набор жестов. По мере развития языка девочка переставала быть для меня абстрактным «вторым человеком» и всё больше становилась конкретной личностью, чья история не совпадала с моей. Она помнила вещи, которых не помнил я, иначе оценивала некоторые риски, иногда быстрее находила решение, а иногда с полной уверенностью ошибалась и потом столь же уверенно доказывала, что проблема была в моём объяснении.

Впервые за миллионы лет внутренний человеческий монолог действительно получил ответ. При этом мы всё ещё почти ничего не знали друг о друге по сравнению с тем объёмом прошлого, который каждому предстояло рассказать, и именно поэтому дальнейшее развитие языка уже не требовало отдельной мотивации. Нам наконец было с кем говорить, а материала для разговора накопилось на несколько миллионов лет.

6

Когда язык стал достаточно богатым для длинных рассказов, мы впервые смогли заняться тем, ради чего в первые дни так отчаянно пытались говорить. До этого я знал лишь главное: она тоже помнила другие жизни, этих жизней было очень много, а нынешнее тело не являлось первым после человеческого. Теперь можно было постепенно разбирать её историю и сравнивать с моей, хотя быстро выяснилось, что миллионы лет невозможно пересказать последовательно даже при наличии полноценной речи.

Некоторые свои прежние жизни она помнила почти так же хорошо, как я наиболее яркие из собственных: место, родственников, отдельные события, смерть. От других оставалось несколько сцен или одно сильное ощущение, а совсем короткие детские воплощения иногда почти исчезали. В этом её память работала удивительно похоже на мою, и сходство немного успокаивало меня после истории с буквами: видимо, разрушение деталей происходило не только со мной и было свойством самой огромной длительности, а не какой-то отдельной поломкой моего сознания.

Главное отличие обнаружилось в другом. Насколько она могла проследить собственные воспоминания, во всех телах оставалась самкой, тогда как я неизменно рождался самцом. Мы много раз возвращались к этому вопросу, пытаясь найти хотя бы одно исключение, но ни один не смог вспомнить жизнь, нарушавшую закономерность; даже там, где вид или возраст тела уже невозможно было определить уверенно, собственный пол в памяти сохранялся значительно надёжнее многих других подробностей.