Через некоторое время возбуждение ослабло настолько, что в произошедшем обнаружилась ещё и комическая сторона. Несколько миллионов лет я ждал встречи с другим человеком, наконец нашёл его и через несколько минут потерял возможность продолжать разговор, потому что маленького человека забрала мать. На этом месте я снова начал смеяться, уже тише и гораздо спокойнее, поскольку теперь впервые знал: следующая возможность действительно будет.

4

Следующие дни превратились в осторожный поиск момента, когда можно находиться рядом достаточно долго и при этом не заставлять её мать вмешиваться. Девочка явно стремилась к тому же, но свобода маленького тела всё ещё зависела от взрослой самки, поэтому первая настоящая попытка разговора состоялась только возле спокойного кормового участка. Мы устроились у основания дерева так, чтобы мать могла видеть дочь и не воспринимала встречу как попытку её увести.

Первым делом я решил проверить человеческую речь, хотя разум подсказывал невысокие шансы. Внутри головы короткое слово звучало совершенно нормально: сохранялась последовательность звуков, представление о работе губ и языка, даже внутреннее ощущение того, каким должен быть результат. Когда я попытался воспроизвести всё нынешним телом, наружу вышла лишь необычная вариация приматной вокализации.

Вторая попытка была более осознанной. Я медленнее менял положение языка, контролировал дыхание и старался сформировать губами нужный звук, однако тело позволяло лишь часть требуемых движений, а результат по-прежнему не становился человеческой речью. Девочка внимательно следила и через некоторое время сама попробовала сделать то же самое.

Её вокализация отличалась от моей, а вторая попытка немного отличалась от первой. Некоторое время мы экспериментировали с громкостью, длительностью и доступной артикуляцией, причём энтузиазм заставил продолжать значительно дольше, чем требовалось для вывода. Управлять голосом было возможно, но получить достаточно богатый и устойчивый набор человеческих фонем не получалось.

Девочка первой прекратила бесполезный эксперимент и пожала плечами. Простое движение настолько точно соответствовало ситуации, что меня снова поразил контраст между нынешним телом и человеческим смыслом: маленькая самка с нечеловеческим лицом совершенно естественно сообщила, что ничего не получилось и она не знает, что с этим делать. Я повторил жест, после чего она коротко кивнула.

Эти два движения уже давали больше, чем предыдущие попытки произнести слова. Их значение легко подтверждалось контекстом, они не требовали особой анатомии и могли повторяться без заметных искажений. Однако обсуждать миллионы лет с помощью кивка и пожатия плечами было невозможно, поэтому следующим очевидным решением стало письмо.

Я расчистил небольшой участок влажной земли и нашёл тонкую палочку. На несколько секунд задача показалась почти решённой: два человека могут не иметь общего голосового аппарата, но если оба сохранили грамотность, достаточно написать первые несколько слов. Уверенность закончилась сразу после того, как палочка коснулась грунта.

Заглавную «А» я вывел почти автоматически. Две наклонные линии и перекладина выглядели знакомо, однако уже через секунду стало понятно, что проверка ничего не доказывает: русская и латинская формы совпадали. Тогда я приготовился написать следующую букву и неожиданно обнаружил, что вместо ясного изображения получаю несколько конкурирующих вариантов.

Звук «Б» сохранялся прекрасно. Я помнил её место в последовательности, мог мысленно назвать множество слов и даже ощущал знакомость самой буквы, но точная форма не приходила с той же уверенностью. Первый вариант показался неправильным, второй выглядел лучше, однако после собственного исправления стало невозможно определить, действительно ли я вспомнил знак или только что сконструировал правдоподобную замену.

С «В» вмешалась латиница. В памяти уверенно появлялась B, и я вроде бы знал, что русская заглавная выглядит похоже, но стоило перейти к строчной или рукописной форме, как всё начинало смешиваться. Несколько написанных символов быстро превратили влажную землю в набор вариантов, ни один из которых я уже не хотел объявлять правильным без проверки.

Девочка потребовала палочку и тоже начала писать. Один из её знаков показался мне знакомым, поэтому я сразу указал на него вопросительно; она задумалась, повторила рядом и получила немного другую форму. После долгого сравнения девочка стёрла оба, явно потеряв уверенность не меньше моей.

Мы продолжали ещё некоторое время, переходя от букв к цифрам и обратно. Самые простые формы вспоминались лучше, более условные быстро смешивались с другими системами записи, когда-то существовавшими в памяти. Постепенно стало очевидно, что письменность как принцип никуда не исчезла, зато многие конкретные графические договорённости разрушились.

Я прекрасно понимал, зачем речь кодируется знаками, помнил страницы, книги, экраны, клавиатуры, строки и сам процесс чтения. Исчезало именно точное начертание символов, которыми мне не приходилось пользоваться несколько миллионов лет. Такая разница была логичной, поскольку обработку камня, ориентирование, лечение ран и работу с огнём я повторял из жизни в жизнь, а букву «Б» не выводил ни разу.

Обнаружение всё равно оказалось неприятным. Если настолько простая проверка выявила дыру в памяти, существовал целый слой знаний, которые я мог считать сохранёнными только потому, что никогда не пытался воспроизвести их точно. Общие принципы механики, металлургии, электричества и химии оставались понятны, однако это не означало, что спустя миллионы лет я безошибочно восстановлю любую формулу, размер или технологическую последовательность из XXI века.

На исцарапанной земле осталось несколько неуверенных символов, и вся ситуация внезапно показалась мне настолько нелепой, что тревога на время отступила. В голове возникло выражение «синдром утраты грамотности» — достаточно серьёзное название для двух древних приматов, которые сидят в грязи и пытаются вспомнить школьный алфавит. Я рассмеялся, а девочка немедленно потребовала объяснить причину.

Нужных жестов ещё не существовало, поэтому объяснение пришлось отложить. Она некоторое время добивалась ответа, затем заметила, что смех сменился беспокойством, и перестала настаивать. Коснувшись моей руки, девочка указала на стёртые символы, пожала плечами и затем показала сначала на себя, потом на меня.

Точной грамматики у нас пока не было, но смысл оказался понятен. Оба чего-то не помнят, зато проблема теперь принадлежит двоим, а не одному человеку в бесконечной последовательности тел. От этого потерянные буквы не вернулись, однако впервые за несколько миллионов лет страх перед собственными провалами памяти можно было разделить с тем, кто действительно понимал его причину.

5

Новый язык не возник после красивого озарения, потому что придумывать отдельные жесты оказалось значительно проще, чем добиться одинакового понимания их сочетаний. Самые простые значения уже существовали в естественной коммуникации группы: можно было позвать, отогнать, привлечь внимание, показать направление или конкретный предмет. Мы пользовались этой основой и добавляли новое лишь тогда, когда очередная мысль упиралась в отсутствие подходящего средства.

Первой серьёзной проблемой стало время. Я собирался на следующий день сходить к дальнему ручью, где раньше встречал хорошую гальку, и попытался пригласить девочку на часть маршрута. Показал на себя, на неё, направление воды и движение туда, после чего она внимательно досмотрела сообщение, поднялась и немедленно собралась идти.

Пришлось остановить её и объяснять, что речь не о настоящем моменте. Я показал солнце, его путь к горизонту, сон и следующий светлый период, однако девочка решила, что поход продлится всю ночь; вторая попытка была понята как предложение идти после вечернего кормления. Чем больше я уточнял, тем очевиднее становилось, что человеческое понятие «завтра» кажется простым только после того, как язык уже умеет его выражать.