Поэтому девочку я специально ничему сложному не учил. Не показывал условных человеческих знаков, не демонстрировал узлы и не устраивал проверок, которые можно пройти простым подражанием, потому что любой положительный результат после такой подготовки ничего бы не доказал. Если внутри действительно находился разум, сравнимый с моим, рано или поздно он сам столкнётся с той же проблемой и начнёт искать способ сообщить о себе.

Месяцы шли, а невозможного не происходило. Девочка оказалась наблюдательной, довольно настойчивой и неплохо чувствовала настроение окружающих; она раньше некоторых сверстников понимала, когда взрослого лучше не раздражать, и внимательно следила за манипуляциями с предметами. Постепенно я почти успокоился и решил, что имею дело с ещё одним способным ребёнком, который при удачных обстоятельствах сможет легче других перенять некоторые полезные навыки.

Однажды группа задержалась возле влажной низины, где часть взрослых кормилась выше, а молодые возились среди корней. Я сидел на относительно сухом участке и менял перетёршееся крепление наконечника: старое волокно уже начало расходиться, и ещё несколько дней использования могли закончиться потерей хорошего камня. Девочка подошла, устроилась напротив и некоторое время наблюдала так же, как делала много раз прежде.

Затем она перестала смотреть на мои руки. Подняв собственную, девочка коснулась пальцем головы, после чего потянулась ко мне и тем же пальцем коснулась моей. Я остановил работу и постарался не реагировать слишком быстро, потому что само движение можно было объяснить десятком способов: голова, шерсть, сходство, внимание, игра или просто интересная последовательность, которую ребёнок придумал несколько секунд назад.

Если ответить желаемым образом, она немедленно получит подсказку и следующая попытка уже не сможет ничего проверить. Не дождавшись реакции, девочка повторила жест медленнее: сначала показала на себя, коснулась собственной головы, затем указала на меня и снова коснулась головы, причём всё время следила именно за лицом. Уверенность начала расти, но я всё ещё удерживал руки неподвижными.

На её лице появилось заметное раздражение. Девочка повторила движение в третий раз, подождала, а затем, судя по выражению, решила, что избранный собеседник либо очень глуп, либо намеренно отказывается понимать очевидное. После короткого поиска другого способа её взгляд остановился на шнуре, проходившем по моей груди.

Она потянулась к нему, и здесь уже требовалось вмешаться ради безопасности. Я снял ножны, отделив волокно от острого лезвия, после чего протянул ей свободный шнур и приготовился наблюдать, не предлагая никаких движений. Девочка взяла его обеими руками и сразу устроилась удобнее, словно именно этот предмет ей и требовался.

3

Первые движения ничем особенным не выглядели. Короткие пальцы расправили волокно, конец несколько раз выскользнул, а первая петля распалась прежде, чем девочка успела провести через неё свободную часть. Она не бросила шнур и не переключилась на другую игру, а спокойно начала заново, пока наконец не получила устойчивую конструкцию.

Затянув первый узел, девочка несколько раз потянула его в разные стороны. Затем вместо обычного детского удовлетворения готовым результатом она последовательно ослабила петлю, вытащила конец и полностью распустила шнур. Уже одно это заставило меня забыть о недоделанном копье, потому что происходящее начинало напоминать не игру с предметом, а демонстрацию.

Второй узел строился иначе. Девочка изменила положение петли, провела конец с другой стороны, затянула конструкцию и снова проверила её, после чего опять вернула волокно в исходное состояние. Случайность становилась всё менее правдоподобным объяснением, однако я продолжал ждать.

На третьей попытке маленькое тело начало мешать замыслу значительно сильнее. Волокно дважды уходило не туда, один участок преждевременно затянулся, а пальцы никак не могли удержать нужное перекрещивание; девочка раздражалась, распускала ошибочную часть и повторяла действия до тех пор, пока не получила третий, отличающийся от двух предыдущих узел. После проверки она снова всё развязала и аккуратно положила прямой шнур мне на ладонь.

Только теперь девочка вернулась к первоначальному сообщению. Она ещё раз коснулась собственной головы, затем моей и задержала руку, наблюдая за реакцией. Три намеренно построенных различных узла, самостоятельное развязывание каждого и последующее повторение того же жеста оставляли достаточно мало пространства для самообмана.

Несколько мгновений я всё равно не двигался, потому что признание результата оказалось неожиданно труднее самой проверки. За миллионы лет надежда много раз возникала и исчезала, поэтому сознание привыкло защищаться от неё заранее. Теперь защита мешала принять то, чего я хотел больше всего.

Я подался вперёд и обхватил девочку обеими руками, причём первое движение получилось настолько резким, что она вскрикнула от неожиданности. Мне сразу пришлось ослабить хватку, однако вместо попытки уйти она сама вцепилась в шерсть на плечах и прижалась обратно, после чего сомнения исчезли уже окончательно.

Когда я отодвинул её на расстояние вытянутых рук и повторил жест между нашими головами, ответ пришёл мгновенно. По выражению лица было видно, что девочка почти возмущена необходимостью ещё раз подтверждать вещь, которую только что объясняла несколькими способами. Именно эта реакция окончательно прорвала накопившееся напряжение.

Я начал смеяться тем голосом, который позволяло нынешнее тело, и несколько раз совершенно бессмысленно сжал её руки. Хотелось одновременно спрашивать обо всём, снова проверять узлы, обнимать её и просто смотреть на лицо, за которым впервые за несколько миллионов лет находился человек, способный понять сам вопрос о нескольких миллионах лет.

Девочка переживала происходящее не спокойнее. Она снова схватила шнур, начала показывать первый узел, бросила его недоделанным, повторила жест головы к голове, прижалась ко мне и тут же отстранилась, словно тоже не могла решить, какое действие сейчас важнее. Возбуждение обоих быстро превратило встречу в настолько бессвязную коммуникацию, что обычный член группы наверняка решил бы: двое детей просто внезапно сошли с ума.

Собственная радость на несколько мгновений уступила другой мысли. Если девочка действительно понимала, что делает, значит, всё время до нашей встречи она жила с той же невозможностью рассказать окружающим о себе; её история существовала отдельно от моей, с собственными телами, смертями, родственниками и попытками понять происходящее. Мы могли пройти друг от друга в нескольких километрах в какой-нибудь прежней эпохе, родиться с разницей в годы или тысячи лет и никогда об этом не узнать.

Мне немедленно захотелось выяснить, сколько она помнит и откуда начинается её цепочка. Следом появились десятки других вопросов: всегда ли она была женщиной, знает ли больше о перерождениях, помнит ли человеческое имя, видела ли кого-нибудь подобного нам. Проблема заключалась в том, что внутри головы существовали готовые человеческие предложения, а между нами имелись три узла и жест, приблизительно означающий одинаковость сознания.

Попытка немедленно расширить разговор закончилась предсказуемо. Я показал на себя, затем попытался обозначить далёкое прошлое и прежнее тело, но девочка поняла только первые элементы и ответила столь же сложной последовательностью, из которой мне удалось извлечь лишь приблизительное «я тоже». Через несколько попыток оба остановились и почти одновременно осознали масштаб следующей задачи.

Именно тогда к нам подошла её мать. Она увидела дочь в руках старшего ребёнка, услышала возбуждённые звуки и без долгого анализа решила прекратить происходящее: схватила девочку, притянула к себе и предупреждающе оттеснила меня. Сопротивляться взрослой самке или преследовать её было бессмысленно, потому что это только осложнило бы будущие встречи.

Девочка всё равно несколько раз повернулась из объятий матери. Каждый раз она повторяла наш жест головы к голове, а я отвечал, пока расстояние не стало слишком большим. После этого осталось только сидеть возле корней с расправленным шнуром и пытаться привыкнуть к совершенно новой реальности.