Когда-то каждое новое рождение заставляло меня снова возвращаться к вопросу о том, почему всё это происходит и что именно переходит из одного тела в другое. За миллионы лет ответ не стал ближе, зато я научился отличать вопросы, на которые пока невозможно повлиять, от задач, способных убить меня уже сегодня. Новорождённому бесполезно рассуждать об устройстве бессмертия, если он плохо держится за мать, поэтому первые месяцы я ел, спал, крепче цеплялся во время переходов и позволял телу расти без лишних экспериментов.

Мать много перемещалась среди деревьев, но заметно чаще некоторых моих прежних родственников спускалась на землю и переходила между древесными участками понизу. Пока я путешествовал у неё на животе, можно было спокойно наблюдать за движениями: стопы уверенно охватывали ветви, руки хорошо распределяли вес, а на земле тело не выглядело беспомощным существом, случайно покинувшим крону. Собственные возможности я ещё не мог проверить полноценно, однако уже понимал, что очередная жизнь снова досталась в теле, которое невозможно аккуратно уложить в привычную школьную картинку с постепенным превращением обезьяны в человека.

Однажды между листвой на несколько мгновений открылась дальняя возвышенность, а ниже неё блеснула вода в вытянутой влажной низине. Солнце находилось сбоку, русло пересекало направление склона под хорошо заметным углом, и я почти автоматически связал три ориентира в простую пространственную схему. Только после этого меня позабавила несоразмерность происходящего: самостоятельно пройти до соседнего дерева я ещё не мог, зато уже запоминал устройство местности на случай будущих маршрутов.

Так работала память после нескольких миллионов лет. Конкретная тропа могла исчезнуть вместе с жизнью, отдельное дерево становилось бессмысленным ориентиром через десятки тысяч лет, а знакомая река иногда меняла русло настолько сильно, что прежний берег оказывался далеко от воды. Значительно лучше сохранялись способы читать пространство по крупным формам рельефа, направлению стока, солнцу, растительности и животным тропам, потому что этими навыками приходилось пользоваться почти в каждом теле.

С остальными воспоминаниями происходило примерно то же самое. Я мог потерять имя существа, возле которого когда-то провёл годы, но руки продолжали помнить правильный удар по камню; название хищника исчезало быстрее, чем понимание дистанции, на которой его поведение начнёт меняться. Некоторые прежние жизни оставляли десятки подробных сцен, от других сохранялось лишь ощущение боли, запах определённого места или лицо того, чью смерть я когда-то тяжело пережил. Попытки считать воплощения прекратились очень давно, потому что число перестало быть способом понимать происходящее и превратилось в бессмысленную величину.

Когда тело окрепло, наблюдать стало интереснее. На деревьях стопы действительно хорошо удерживали опору, а большой палец участвовал в хвате значительно заметнее человеческого; на земле при спокойном движении корпус всё охотнее принимал более выпрямленное положение. Я не пытался определить собственный вид по ощущениям, поскольку за миллионы лет несколько раз убедился, насколько легко человек с современными знаниями начинает подгонять живое животное под знакомую реконструкцию, а потом обнаруживает детали, которые в неё не помещаются.

Гораздо важнее оказалось понять, как новое тело относится к переносимым предметам. Длинная палка прекрасно работала на земле: позволяла проверять влажный грунт, отодвигать растительность и увеличивала расстояние между мной и тем, что могло укусить. На дереве та же палка цеплялась за развилки, уходила между ветвями и отнимала руку именно тогда, когда обе руки требовались для безопасного движения. Сумка решала одну проблему и немедленно создавала другую, потому что начинала раскачиваться и цепляться за всё вокруг.

В ранних жизнях подобные ограничения раздражали меня значительно сильнее. Тогда человеческое самомнение постоянно подсказывало, что достаточно знать хорошую технологию, чтобы окружающий мир обязан был признать её превосходство; несколько миллионов лет практики постепенно вылечили эту глупость. Любая технология была полезна только в том случае, если подходила конкретному телу, материалам, образу жизни и возможностям группы, поэтому мне оставалось не спорить с анатомией, а приспосабливать к ней собственные знания.

Хороший кусок обсидиана попался среди гальки в одном из ручьёв, когда мне было около трёх лет. Характерный блеск заставил остановиться ещё до того, как пальцы подняли обломок из воды, а несколько пробных сколов подтвердили качество материала. Я спрятал находку под корнями и начал работать небольшими подходами, потому что маленькие руки быстро уставали: опыт позволял видеть нужную точку удара, но не мог добавить детскому предплечью взрослую силу.

Мать обнаружила заготовку раньше, чем я закончил наконечник. В первый раз она понюхала камень и выбросила его с ветки, после чего мне пришлось долго искать тёмный обломок среди листьев; во второй раз успела задеть уже обработанный край и стала отнимать опасную вещь гораздо решительнее. Несколько недель мы вели совершенно немой спор, в котором она обладала преимуществом силы, а я — значительно большей готовностью повторять одно и то же действие до бесконечности.

В конце концов мать сдалась первой. Пока я не размахивал острым предметом возле неё и не пытался вручить его другим детёнышам, она перестала тратить время на конфискации, а я смог закончить небольшое копьё и нож. Для ножа пришлось сделать простые ножны из двух плотных растительных пластин, стянутых волокнами; их я подвесил высоко на груди, чтобы каменный край не касался тела и не мешал лазанию.

Через некоторое время шнур стал настолько привычным, что я перестал замечать его. Сам нож казался несравнимо более важной частью снаряжения, потому что резал волокна, растительный материал, мясо и позволял выполнять десятки мелких операций. Ошибался я именно в этом: самым важным предметом этой жизни вскоре оказался не обсидиан, а обычный кусок волокна, на котором висели ножны.

2

Девочка родилась примерно через три года после меня у молодой самки, державшейся вместе с несколькими родственницами ближе к основной части группы. Я видел происходящее с некоторого расстояния и не заметил ничего, что заставило бы специально запомнить именно эти роды: детёныш появился живым, мать сразу занялась им, а вскоре маленькие пальцы уже держались за шерсть. Вокруг постоянно кто-то рождался, взрослел, болел или погибал, поэтому через несколько дней я почти перестал обращать внимание на ещё одного младенца.

Интерес вернулся, когда мать стала позволять дочери ненадолго отходить самостоятельно. Девочка быстро обнаружила мои вещи и сначала вела себя совершенно предсказуемо: пыталась схватить наконечник, тянула ножны, интересовалась ремешками и однажды возмущённо закричала, когда я слишком резко отодвинул её от режущего края. Подобное любопытство встречалось постоянно и само по себе не говорило ни о чём, кроме нормального развития ребёнка.

Через некоторое время я заметил небольшое изменение. Девочку всё чаще интересовал не готовый предмет, а последовательность действий, с помощью которых предмет становился готовым: во время замены крепления она следила за пальцами, при открывании ножен переводила взгляд с одной руки на другую, а найденный кусок волокна пыталась перекладывать примерно так, как это делал я. Результаты оставались простыми, однако само внимание к процессу заставляло наблюдать внимательнее.

Именно здесь требовалось особенно тщательно следить уже за собой. За предыдущие эпохи мне встречались очень способные животные, после поведения которых на несколько минут возникала надежда наконец обнаружить ещё одно человеческое сознание; каждый раз объяснение оказывалось проще. Кто-то быстрее учился, кто-то лучше понимал причинность, кто-то просто обладал необычной настойчивостью, а желание перестать быть единственным человеком заставляло меня придавать их действиям больше значения, чем следовало.