11

Вторая большая засуха началась через много лет после первой и несколько недель ничем не отличалась от обычного сухого сезона. Вода ушла из мелких русел, взрослые снова начали копать знакомые ямы, а молодые либо помогали им, либо пользовались уже готовыми. Я наблюдал, как самец, который когда-то сам сидел возле работающей Короткоухой, выбрал место под старым берегом и начал рыхлить землю короткой палкой, пока рядом следили два подростка.

Поскольку навык уже жил без меня, на этот раз я вообще не вмешивался. Дождался, пока внизу соберётся вода, напился вместе с остальными и продолжил путь. Приём давно перестал зависеть от того, окажусь ли я рядом в очередной сухой сезон.

Дожди задержались, и через несколько недель всё стало напоминать прежнюю большую засуху. Мы покинули привычный кормовой участок, затем ещё один, начали ходить к дальним руслам и всё равно возвращались почти без еды. Птицы несколько раз приводили группу к старым тушам, на которых уже почти ничего не оставалось, а единственную свежую падаль пришлось бросить после появления крупных хищников.

Одновременно всё меньше пользы приносила и недавно освоенная охота на мелкую добычу. Норы пустовали, мелкие животные уходили глубже или исчезали вместе с кормом, а несколько удачных попыток отнимали столько сил, что полученная пища едва оправдывала затраты. Молодые продолжали носить палки, но работали ими всё меньше и после первых неудач чаще ложились в тени.

Из-за постоянного недоедания группа с каждым днём двигалась медленнее. Короткоухая стала отставать почти на каждом переходе и после полудня часто ложилась возле корней, поднимаясь лишь тогда, когда остальные собирались уходить. Тонкая несколько раз возвращалась к ней, а однажды за весь день мы прошли меньше половины обычного расстояния, потому что старики и самые молодые уже не выдерживали длинного пути.

С возрастом и постоянным недоеданием я тоже всё хуже переносил длинные переходы. Старость сама по себе ещё позволяла держаться вместе с группой, но голод быстро отнимал остатки выносливости. После долгой ходьбы дрожали ноги, подъём на дерево требовал выбирать самые толстые ветви, а иногда приходилось садиться раньше остальных и ждать, пока перестанет темнеть перед глазами.

Ещё тревожнее любых отдельных признаков голода выглядело исчезновение привычных конфликтов. Широкий однажды позволил молодому забрать найденный корень, за который несколько лет назад сразу начал бы драку. Тонкая съела только половину маленького плода и отдала остаток уже взрослой дочери, хотя сама явно не насытилась, а молодые почти перестали играть и большую часть жаркого времени лежали в тени.

На очередной стоянке Короткоухая утром не поднялась вместе со всеми. Она дышала и реагировала на прикосновение, а принесённую Тонкой мягкую растительную сердцевину даже попыталась взять в рот, но после нескольких движений челюстей уронила возле руки. Тонкая нашла другой кусок, однако и его старая самка прожевать не смогла.

Я остался возле неё, пока остальные медленно собирались к переходу. За эту жизнь Короткоухая не была моей матерью, но находилась рядом почти с самого детства: я кормился возле неё молодым, наблюдал, как она копала воду и как молодые следили за её руками, а в последние годы она несколько раз вычёсывала шерсть у меня на спине там, куда стареющие руки уже плохо дотягивались.

К тому времени ей уже с трудом удавалось поднять голову. Когда мысль о мясе под её шерстью появилась впервые, я попытался заняться чем-нибудь другим, но вокруг уже не оставалось ресурсов, которые позволили бы её прогнать.

12

Если бы неподалёку лежала свежая туша крупного травоядного, никакого выбора не возникло бы. Если бы молодые смогли добыть нескольких зверьков, Короткоухую можно было оставить в тени и ждать дождя, хотя сама она, вероятно, уже не дождалась бы. Но ни падали, ни доступной мелкой добычи вокруг не было, а группа слабела быстрее, чем находила пищу.

Я слишком хорошо понимал, сколько мяса находится в теле старой самки. Через несколько дней оно всё равно осталось бы здесь, только Короткоухая к тому времени умерла бы сама, а остальные потратили бы часть последних сил, продолжая вести её вместе с группой. От человеческого отвращения эта арифметика становилась только тяжелее, но другого источника пищи оно не создавало.

При этом тело сопротивлялось решению не меньше человеческой памяти. Передо мной лежало знакомое живое существо со знакомым запахом, член собственной группы, рядом с которым я прожил десятилетия. Убить его было совсем не то же самое, что вскрыть найденную тушу, и когда Короткоухая пошевелилась и положила руку мне на предплечье, я некоторое время просто сидел рядом, хотя движение, скорее всего, было лишь попыткой опереться.

Пока я сидел рядом, Тонкая снова принесла старой самке немного мягкой сердцевины. Короткоухая взяла пищу, попыталась прожевать и почти сразу уронила, после чего закрыла глаза и больше не отреагировала даже на дочь Тонкой, подошедшую понюхать её лицо. Остальная группа постепенно двигалась дальше, но несколько старших ещё оставались поблизости. Только после этого я достал отщеп, и Широкий заметил моё поведение раньше остальных, подошёл к Короткоухой и издал низкий предупреждающий звук. Даже сильно похудевший и постаревший, он оставался тяжелее меня, поэтому я остановился и дождался, пока самец обнюхает старую самку и снова отойдёт.

Я не мог определить, понял ли Широкий хоть что-нибудь из моего намерения. Я постарался закончить всё как можно быстрее, но Тонкая закричала почти сразу, бросилась ко мне, ударила по плечу и отскочила к Короткоухой. Когда я снова приблизился к телу с камнем, она попыталась оттолкнуть меня ещё раз, а остальные собрались вокруг, хотя первые минуты никто, кроме Широкого, не решался подойти настолько же близко.

Разделка знакомого тела вызвала у группы куда более сильную реакцию, чем само убийство. Молодая дочь Тонкой несколько раз тянулась к Короткоухой, мать отводила её в сторону, Широкий стоял рядом с вздыбленной шерстью, а один взрослый самец вообще забрался на дерево и продолжал наблюдать сверху. Для них происходящее явно не укладывалось ни в обычную драку, ни в знакомое поведение возле падали.

Я отрезал кусок мяса и съел первым, потому что одного наблюдения было недостаточно. Некоторое время никто не повторял; вокруг находились животные, которые уже знали вкус мяса других видов и много раз видели мой отщеп возле туш, но теперь знакомый запах крови исходил от существа, ещё утром бывшего частью группы.

После долгой паузы первым к оставленному мясу всё-таки приблизился Широкий. Он поднял оставленный мною кусок, долго держал возле носа, попробовал языком и только после этого начал жевать. Молодой самец со светлой полосой шерсти через плечо, которого я давно называл Белоплечим, наблюдал за ним с нескольких шагов, а затем подобрал другой кусок и тоже попробовал.

Увидев, что Широкий продолжает есть, начали подходить и остальные. Некоторые ели почти сразу, другие долго держали мясо в руках, а одна взрослая самка так и не притронулась к нему. Тонкая большую часть дня оставалась возле головы Короткоухой и отгоняла от неё молодых, но к вечеру взяла небольшой кусок у собственной дочери и проглотила.

Полученная пища дала группе достаточно сил, чтобы на следующее утро пройти до следующего кормового участка без постоянных остановок. Молодые снова попытались проверить несколько нор, старшие двигались заметно увереннее, однако через несколько дней от краткого улучшения почти ничего не осталось.

13

Мы не умели хранить большие запасы мяса, жара быстро портила остатки, а часть того, что не успели съесть, досталась птицам и мелким падальщикам. К пятому дню возле прежней стоянки остались главным образом кости, и группа уже не пыталась возвращаться к ним.

Следующий дневной переход по знакомым кормовым местам почти ничего не дал. Возле старого русла мы докопались до воды, но корни вокруг давно выбрали другие животные, насекомых под сухой древесиной почти не осталось, а несколько нор, проверенных Тонкой и молодыми, оказались пустыми. За целый день группа получила меньше пищи, чем раньше находила за первый час кормёжки.