Передняя лапа метнулась назад и прошлась когтями по правой голени, прорвав кожу несколькими глубокими полосами. От боли хват едва не разжался, однако зверь одновременно попытался развернуться на ветви, слишком далеко перенёс вес от ствола, и опора под нами резко просела.

Треск раздался почти у самого основания. Медведь дёрнулся обратно, но древесина уже не выдержала, и мы рухнули вместе. Нижняя ветвь ударила его по боку и развернула, перед глазами мелькнули листья, камни, снова шерсть; затем тяжёлое тело встретилось со склоном, меня отбросило в сторону, а левая голень успела оказаться между корпусом зверя и выступом камня.

Боль пришла сразу и на несколько секунд вытеснила всё остальное.

Я лежал, не понимая даже, где верх, воздуха не хватало, перед глазами плавали тёмные пятна, руки мелко дрожали. Потом рядом зашевелился медведь, и тело без всяких размышлений заставило меня ползти прочь.

Опираясь на руки и правую ногу, я оттащил себя подальше, пока движение слева не прострелило голень настолько сильно, что её пришлось просто волочить. Медведь несколько раз тяжело вдохнул, попытался поднять голову и снова ударился мордой о камни.

Даже когда движение прекратилось совсем, я ещё долго смотрел на его грудь, ожидая нового вдоха, и только потом заставил себя заняться собственными ногами.

С левой всё стало ясно быстро: кожа оставалась целой, зато положение голени было неправильным, а любое движение вызывало глубокую боль. Переломы за прошлые жизни я видел достаточно часто, поэтому сам принцип лечения не требовал размышлений — конечность нужно было по возможности удержать в одном положении.

Правая нога двигалась лучше, однако выглядела значительно хуже. Несколько длинных когтевых борозд тянулись по голени, самая глубокая уходила выше, края кожи разошлись, а в раны уже попали земля, шерсть и мелкие растительные остатки.

Пока сердце ещё колотилось после падения, я начал промывать повреждения. Поверхностную грязь вода убирала легко, глубже приходилось работать пальцами, и каждый раз нога сама дёргалась от боли. Несколько раз меня мутило настолько сильно, что приходилось останавливаться и ждать, пока снова получится смотреть на рану.

Хриплая спустилась первой. Возле мёртвого медведя она резко отскочила, обошла тушу по широкой дуге и только после этого приблизилась ко мне, долго нюхая кровь на шерсти. До самой глубокой борозды самка не полезла, зато начала вылизывать шерсть вокруг повреждений.

Лохматый, наоборот, направился прямо к мёртвому зверю, но после моего резкого жеста остановился, посмотрел на тушу, затем на мою ногу и отступил. Когда стало ясно, что родня снова реагирует на привычные сигналы, дрожь в руках немного ослабла и можно было заняться переломом.

6

Знание того, как должна работать шина, совершенно не означало, что наложить её будет легко. Подходящие ветви сначала нужно было найти, не вставая на ноги, затем обломать боковые сучья и каким-то образом удерживать всё возле повреждённой голени, одновременно затягивая растительные полосы обезьяньими пальцами.

Первая попытка закончилась почти сразу: ветка съехала, нога немного повернулась, внутри словно что-то сдвинулось, и перед глазами снова поплыл лес. Пришлось лечь и переждать, пока отступит тошнота.

Вторая ветка оказалась слишком тонкой и выгибалась вместе с перевязкой. Хриплая несколько раз пыталась вытащить палки из-под ноги, словно считала их случайно застрявшим мусором, а Белый вообще утащил свободную полосу и полез с ней наверх.

Лохматого я подозвал уже потому, что одной рукой удержать нужное положение не получалось. Взял его кисть, положил на толстую ветку и прижал сверху своей. Молодой сначала отдёрнул руку, затем снова полез к перевязке, но после нескольких повторений перестал сопротивляться и просто держал то, что ему дали, наблюдая за моими движениями.

Этих нескольких секунд хватило, чтобы затянуть одну сторону. Когда понадобилось закрепить вторую, Хриплая снова схватила конец ветки, собираясь убрать её, однако я удержал её кисть и прижал ветку к голени. Самка раздражённо заворчала, но руку не вырвала, и мне удалось закончить перевязку прежде, чем терпение кончилось.

Получившаяся конструкция была грубой и местами неприятно давила, зато голень перестала свободно смещаться при каждом движении корпуса.

Настоящая проблема обнаружилась вечером, когда группа начала уходить к привычным ночным деревьям. До ближайшего ствола я ещё смог доползти, а затем почти исключительно руками и правой ногой поднялся на широкую развилку. Следовать дальше через лес было уже невозможно.

Хриплая какое-то время сидела выше и смотрела на мои попытки, но после очередного далёкого крика ушла за остальными. Лохматый исчез чуть позже, а Белый задержался дольше всех и всё-таки последовал за группой, когда голоса стали уходить дальше.

Оставшись один, я впервые по-настоящему испугался не медведя, а последствий собственного прыжка. Подобные истории я видел слишком часто: взрослый перестаёт поспевать, группа уходит за пищей, после чего травма сама решает, сколько ещё продлится жизнь.

Ночь прошла плохо. Левая нога болела при каждом случайном движении, правая пульсировала, снизу постепенно усиливался запах мёртвого зверя, а любой шорох заставлял проверять, не пришёл ли к туше кто-нибудь ещё. К рассвету я несколько раз просыпался от жажды и уже прикидывал, хватит ли сил спуститься к воде, когда плеча коснулась чужая рука.

Рядом сидела Хриплая и ела плод. Возвращалась она явно не ради того, чтобы кормить меня: когда я протянул руку, самка отвернулась и продолжила жевать. Только после второй, более настойчивой просьбы позволила отломить небольшой кусок и сразу прижала остаток к груди.

Пока я ел, из леса стали доноситься знакомые голоса. Группа кормилась совсем недалеко, а значит, Хриплая либо вернулась проверить меня, либо просто включила моё дерево в обычный утренний маршрут. Любая из этих причин давала шанс прожить ещё хотя бы день.

К середине дня тушу медведя нашли птицы. Сначала одна крупная птица долго ходила вокруг, не решаясь приблизиться, потом к ней присоединились ещё две. Они начали с морды и повреждённого при падении бока, вскоре разодрав кожу достаточно широко, чтобы снизу постоянно доносились удары клювов.

Родня наблюдала за ними внимательнее, чем прежде за самой тушей. Лохматый спустился первым, прогнал ближайшую птицу и долго нюхал открытый участок на боку медведя. Потом зацепил зубами небольшую полоску мяса, оторвал и принялся жевать. Жевал он заметно дольше обычной пищи, всё-таки проглотил, но за вторым куском не потянулся.

Белый попробовал следом, несколько раз пережевал маленький кусок и выплюнул. Молодая самка, спустившаяся вслед за ним, свой проглотила, однако тоже сразу отошла. Хриплая к туше не приблизилась, как и большинство остальных; через некоторое время птицы вернулись и снова заняли медведя без всякой конкуренции со стороны родни.

7

Первые дни показали, что обезьяний уход за раненым заметно отличается от того, чего хотелось бы пациенту. Хриплая действительно появлялась чаще остальных, однако делилась только после того, как наедалась сама. Лохматый дважды спускался за плодами, на которые я показывал, и оба раза большую часть съедал по дороге. Белый однажды явился с длинной веткой, торжественно положил её рядом с моей шиной и начал засовывать конец под перевязку; пришлось прогнать помощника, пока один перелом не превратился в два.

На третий день группа ушла дальше обычного. Сначала голоса ещё слышались между деревьями, потом исчезли, и до самого вечера никто не вернулся. К воде пришлось спускаться самостоятельно, тратя на каждый участок столько сил, что после возвращения я долго лежал на ветви и не мог даже заняться шерстью вокруг раны.

Ночью под деревом появились те самые мелкие свинообразные, которых раньше никто из нас не воспринимал всерьёз. Они фыркали внизу и шуршали листьями, а я лежал наверху с двумя повреждёнными ногами и впервые оценивал их совсем иначе. Даже безобидный зверь становится убедительнее, когда не можешь нормально уйти.