Хриплая появилась только утром. В руках у неё было два небольших плода; один она съела сама, второй долго держала, пока я не попросил, после чего позволила забрать почти половину. Лохматый пришёл следом и уселся достаточно близко, чтобы я начал чесать ему плечо. Возможно, именно это удерживало его возле меня дольше еды: молодой не собирался превращаться в сиделку, зато быстро оценил преимущества родственника, который почти всегда доступен для груминга.

Постепенно вокруг моей неподвижности сложился распорядок, которого никто специально не создавал. Пищи на острове хватало, поэтому группе не требовалось ежедневно уходить на большие расстояния; Хриплая возвращалась несколько раз за день, Лохматый научился после указания приносить часть найденной еды, а Белый продолжал копировать увиденное и временами приносил то плод, то совершенно бесполезный предмет.

Однажды Лохматый вернулся без плодов. В сжатой ладони у него шевелилось несколько толстых дождевых червей; судя по мокрой земле на пальцах, он только что вытащил их из размокшей почвы возле низины. Молодой положил добычу рядом со мной и остался сидеть, наблюдая, что я с ней сделаю.

Я стряхнул с первого червя налипшую землю и съел. Потом второго. С каждым миллионом лет черви становились всё вкуснее. Оставшихся я доел без колебаний, после чего Лохматый потерял интерес к происходящему и полез обратно к группе.

Некоторые взрослые мной вообще не интересовались. Сухая ничего не приносила, шины не касалась и продолжала выбирать кормовые участки так же, как до моей травмы. Несколько раз её маршрут проходил неподалёку, и группа задерживалась здесь ещё на день, но я не знал, учитывала ли старая самка моё состояние или просто лучше остальных помнила, где сейчас есть еда.

Зато поведение Хриплой и Лохматого менялось заметно. Самка иногда подходила с остатком пищи и садилась рядом прежде, чем я успевал просить. Молодому при смене шины хватало одного жеста, чтобы удерживать ветку, а в следующий раз Хриплая сама прижала свободный конец к голени, пока я затягивал растительную полосу.

Раньше для этого приходилось ловить её кисть и удерживать на нужном месте. Теперь она дождалась, пока я закончу, и только после этого отпустила ветку.

8

Левая нога заживала медленно, но постепенно становилось понятно, что кость хотя бы не собирается убивать меня сама. Отёк уменьшился, боль в покое стала слабее, а через несколько недель я осторожно поставил стопу на землю и перенёс часть веса.

Слишком хотелось сразу попробовать пройти, поэтому пришлось заставить себя сесть обратно. После прежних травм я уже знал, как легко испортить недели заживления одной попыткой доказать собственному телу, что оно обязано восстановиться быстрее.

Правую ногу к этому времени начинало распирать.

Поначалу я не видел в этом ничего особенно тревожного. Раны были глубокими, края воспалились ещё в первые дни, а постоянное движение мешало коже нормально закрываться. Я продолжал промывать их и подбирал местные растения, пользуясь опытом прошлых жизней, который за миллионы лет превратился в странную аптечку без названий и дозировок.

Я помнил, какие листья обезьяны выбирали при проблемах с кишечником, чем некоторые натирали повреждённую кожу, после чего вокруг раны становилось меньше насекомых и какие растения, наоборот, только усиливали раздражение. Часть наблюдений неизбежно была случайной, поэтому доверял я лишь тому, что многократно повторялось в разных местах и телах.

Остров здесь снова мешал. Растения менялись вместе с ним, а между разными рождениями успевали исчезнуть даже некоторые из тех, которые я когда-то здесь пробовал. Один вид листьев внешне напоминал знакомый, но после нанесения на край раны кожа начала раздражаться сильнее, и я сразу всё смыл. Другое растение пахло резко и действительно отпугивало насекомых, поэтому продолжало приносить хотя бы эту пользу, хотя само воспаление не уменьшалось. Сухая периодически жевала третий вид при проблемах с пищеварением; я осторожно попробовал небольшое количество и никакого заметного эффекта не получил.

Левая нога тем временем всё ещё плохо держала вес. Я мог сделать несколько шагов, разгружая её руками, но быстро уставал, а правая рана продолжала воспаляться. Сначала усилился отёк, затем из самой глубокой борозды появилась мутная жидкость, кожа вокруг стала горячее, а однажды утром я снял растительный материал и почувствовал запах, который слишком хорошо помнил по прежним жизням.

После этого я уже не пытался убедить себя, что всё идёт нормально.

Через несколько дней жар начал приходить волнами, аппетит пропадал, ткани вокруг самой глубокой раны местами темнели. Левая нога при этом понемногу крепла, и от этого происходящее казалось ещё нелепее: травма, которую я с первого дня считал главной, постепенно отступала, тогда как несколько когтевых борозд на другой ноге собирались закончить жизнь вместо неё.

Мысль об ампутации возникла вечером, когда я долго осматривал распухшую конечность и вспоминал всё, что знал о человеческой хирургии. Каменным краем ткань разрезать можно, однако после этого придётся остановить кровь, сохранить рану хотя бы относительно чистой и пережить последствия операции без нормальной помощи. Воспаление уже поднялось значительно выше первоначальных царапин, поэтому искать подходящий камень я даже не стал.

На следующий день привычка Лохматого совать руки к чужой еде наконец закончилась так, как давно должна была закончиться. Взрослый самец перехватил его кисть, молодой рванул руку назад и распорол ладонь о сломанный сучок. Повреждение не выглядело опасным, но порез получился достаточно глубоким, чтобы Лохматый сразу начал вылизывать его и перестал нормально опираться на эту руку.

Когда он уселся неподалёку, я знакомым жестом попросил дать кисть. Молодой позволил прикоснуться только после нескольких повторений, зато потом терпел достаточно долго, чтобы я промыл порез, убрал видимую грязь и нанёс немного того резкопахнущего растения, которое хотя бы не раздражало кожу и мешало насекомым садиться на повреждение.

Хриплая всё это время сидела рядом и следила за моими руками. На собственной ноге я проделывал перед ней то же самое уже много дней.

9

Первые два дня после ранения Лохматого ничего необычного не произошло. Молодой сам вылизывал кисть, осторожнее пользовался рукой и несколько раз отталкивал Белого, который пытался рассмотреть порез слишком близко.

Хриплая впервые вмешалась во время обычного груминга. Перебирая шерсть на предплечье Лохматого, она дошла до кисти, задержалась возле повреждения и стала очищать кожу вокруг. Молодой сначала отдёрнул руку, но позже снова позволил ей продолжить.

Пока это ничем не отличалось от обычного ухода за шерстью возле неудобного места, поэтому я просто наблюдал.

На следующий день Хриплая подошла ко мне, когда я менял растительный материал на собственной ноге. Она понюхала разжёванную массу, коснулась пальцами влажного края, потом вытерла руку о ветку и ушла. Позже повторила почти то же, только дольше разглядывала листья.

Через два дня во время груминга Лохматого она взяла один из лежавших рядом резкопахнущих листьев, пожевала и коснулась влажной массой повреждённой кисти. Молодой мгновенно выдернул руку и ударил её по плечу, на что Хриплая ответила оскалом. Белый шарахнулся в сторону, а я впервые за несколько тяжёлых дней едва не рассмеялся.

Попытка на этом не закончилась. Позже Хриплая снова добралась до раны во время груминга; молодой уже не ударил её, а спустя ещё несколько дней сам начал протягивать повреждённую кисть, когда садился рядом.

Я старался не вмешиваться. Хриплая не понимала ни инфекции, ни действия растения и никак не могла знать, почему именно эти листья я выбирал среди остальных. Она просто много раз видела одну последовательность возле повреждённой ткани и теперь начала воспроизводить её на другом члене группы.

Белый наблюдал за этим так же, как за всем остальным: один день мог просидеть рядом почти всё время, на следующий полностью переключался на камни или сверстников. Поэтому я обратил внимание, когда он нашёл несколько резкопахнущих листьев возле моего места, сорвал один и некоторое время таскал его с собой.