Такие случаи приучали группу к простой и почти всегда работающей схеме: неприятного крупного зверя можно попытаться прогнать шумом и бросками, а если не получилось — уйти на дерево. За многие мои рождения здесь я видел её десятки раз, и почти всегда она срабатывала.

Мелкая живность вызывала у молодых скорее азарт, чем осторожность. Однажды двое подростков вытащили из корней небольшого местного грызуна и несколько минут гоняли его между собой, не давая уйти. Один отпускал зверька на полшага, второй перехватывал, после чего несчастная местная крыса снова начинала метаться между руками под возбуждённые крики обоих.

Шум наконец надоел старому самцу, отдыхавшему на нижней ветви. Он спустился, отобрал грызуна одним движением и откусил ему голову прежде, чем молодые успели решить, стоит ли протестовать. Затем прожевал то, что оказалось во рту, некоторое время держал оставшееся тело в ладони и спокойно доел его.

Подростки следили за ним до последнего куска, но никакого продолжения не последовало. Через несколько минут один уже дёргал другого за шерсть, а второй пытался отнять найденный плод.

Через несколько дней после ночного шума Сухая заметила его хозяина раньше остальных. Она кормилась возле влажной низины, внезапно перестала жевать и подняла голову, поэтому я сразу проследил направление её взгляда.

Между кустами медленно двигалась тёмная спина. Зверь время от времени останавливался, опускал морду к земле, а когда вышел на открытое место, человеческое слово нашлось без труда.

Перед нами был медведь.

Не современный вид из моей памяти, а древний крупный зверь с тяжёлым корпусом, мощными передними лапами и хорошо заметными когтями. Точное название меня не интересовало: если животное выглядит достаточно медвежьим, чтобы рядом с ним не хотелось проверять школьные знания, этого вполне хватает.

Меня сильнее занимало то, что ни в одной достаточно ясной островной жизни подобного зверя я не помнил. За сотни тысяч лет здесь менялись обезьяны, копытные, мелкие свинообразные, грызуны, берег и лес, но крупный медведь среди привычных соседей не всплывал ни разу.

Группа тоже относилась к нему как к чему-то незнакомому. Хриплая подтянула детёныша и придвинулась к стволу, Сухая поднялась выше, остальные насторожились, однако мгновенного бегства в верхнюю крону не произошло. Лохматый вообще перебрался на нижнюю ветвь, чтобы лучше рассмотреть незнакомца.

Медведь заметил нас, поднял морду и некоторое время втягивал воздух. Он сделал несколько шагов в нашу сторону, заставив даже Лохматого придвинуться к стволу, но затем потерял интерес и продолжил путь вдоль низины.

Белый собирался двинуться следом, однако я удержал его, а Лохматому хватило одного резкого жеста.

Остаток дня я перебирал островные воспоминания, уже не пытаясь определить конкретный вид зверя. Если в разные эпохи меня действительно рождало здесь столько раз, отсутствие медведя во всех достаточно ясных жизнях становилось интереснее простого провала памяти. В следующие недели попадались и другие животные, которых я не узнавал, а некоторые старые формы, наоборот, встречались реже.

Остров менялся не только вместе с собственными обитателями. Сюда начали приходить чужие.

Как именно они преодолевали море, я понять не мог, зато дальнейшие события показали, насколько плохо местная родня была готова хотя бы к одному из новых соседей.

4

Вторая встреча произошла возле того самого дерева, где молодёжь обычно разгоняла свинообразных. Несколько дней подряд оттуда падали зрелые плоды, поэтому группа регулярно спускалась, быстро выбирала лучшие и снова уходила наверх. Хриплая кормилась немного в стороне от ствола, Лохматый спорил с другим молодым самцом за крупный плод, а Белый носился между взрослыми и пытался ухватить всё, что ещё не успели присвоить.

Медведь вышел из кустов почти прямо между Хриплой и ближайшим деревом. Самка отскочила так резко, что детёныш мгновенно вцепился в её шерсть; зверь тоже остановился и поднял голову, явно не ожидавший оказаться посреди шумной группы.

Несколько мгновений никто не двигался, а потом Белый, державший небольшой плод, швырнул его в незнакомца. Скорее всего, он просто повторил то, что десятки раз видел при прогоне других животных. Плод ударил медведю в плечо и отскочил, после чего Лохматый схватил сухую ветку и бросил уже сильнее.

Я показал остановиться, но возбуждение быстро подхватили остальные молодые. Поднялись крики, кто-то потряс куст, Хриплая продолжала пятиться к стволу, не сводя глаз со зверя. Против местного копытного или назойливого свинообразного такая демонстрация прежде работала достаточно часто, чтобы никто не ожидал немедленной атаки.

Медведь вместо отхода рванулся вперёд.

Хриплая первой добралась до ствола, остальные бросились следом, и несколько мгновений внизу была только толкотня из рук, ног, шерсти и криков. Я полез вместе со всеми, слыша тяжёлые удары позади, а когда добрался до широкой развилки и обернулся, зверь уже стоял под деревом.

Лохматый кричал с нижней ветви, Белый устроился выше него, самки с детёнышами уходили дальше в крону. Казалось, теперь медведю остаётся только постоять внизу и решить, что добыча слишком высоко.

Он поставил передние лапы на ствол, когти врезались в кору, тяжёлый корпус подтянулся, и морда поднялась почти до ветви, с которой только что орал Лохматый. Молодой замолчал настолько резко, будто у него отняли голос, и полез вверх.

Остальные увидели его реакцию и тоже поняли, что привычная граница исчезла. Белый метнулся в сторону, попытался протиснуться между Хриплой и стволом, получил удар и едва удержался на ветви. Несколько взрослых начали уходить по боковым ответвлениям, а Сухая снова оказалась разумнее молодых: она не полезла выше, а заранее выбрала толстый сук, соединявшийся с соседней кроной.

Я показывал направление тем, кто смотрел в мою сторону, и постепенно большая часть группы стала уходить туда же.

Одна молодая самка с детёнышем не успела. Медведь оказался между ней и стволом, поэтому она пятилась к внешней части кроны, где ветвь становилась тоньше и всё заметнее прогибалась. До соседнего дерева оставалось слишком далеко, а назад уже нельзя было пройти.

Сам я мог уйти. Несколько движений влево выводили на тот же путь, которым воспользовалась Сухая, и через минуту зверь перестал бы быть моей непосредственной проблемой. Я уже двинулся туда, когда самка снова попробовала приблизиться к стволу; медведь поднял голову и полез выше, а ветвь под ней просела ещё немного.

Пришлось остановиться и искать другой выход.

5

Сначала я попытался придумать способ отвлечь зверя с безопасного расстояния. Хорошая тяжёлая ветка сверху могла заставить его отступить, но рядом не было ничего достаточно массивного. Спуститься ниже и шуметь с другой стороны значило почти добровольно сунуться под лапы. Самка тем временем уже прижималась грудью к ветви, потому что стоять на четырёх конечностях становилось трудно.

Над медведем проходил толстый сук, подходивший почти к самому стволу. Я перебрался на него, проверил опору и снова посмотрел вниз. Зверь был значительно тяжелее меня и двигался в кроне хуже, зато основной ствол прекрасно держал его массу; если он доберётся до основания ветви самки, дальше всё закончится быстро.

Ниже из земли выступали камни. Падать туда самому не хотелось совершенно, но большой тяжёлый зверь при неудачном падении должен был пострадать сильнее. Оставалось только сбить его в момент, когда вес уже перенесён вверх и восстановить опору будет труднее.

Я продвинулся ближе, частично повиснув под ветвью. Отсюда особенно сильно пахло влажной шерстью и землёй, а тело само напрягалось при каждом движении медведя, хотя разум продолжал следить за лапами.

Когда зверь переставил переднюю лапу и потянул корпус выше, я отпустил ветвь.

Удар пришёлся в плечи и верх спины. Я вцепился обеими руками в густую шерсть, медведь рванулся всем телом, и только тогда стало окончательно понятно, насколько плохо обезьяна моего размера подходит для борьбы с такой массой.