Человеческим тело от этого не становилось. Я мог выпрямиться, освободить руки возле надёжной опоры и пройти несколько шагов, но стоило попытаться продолжить движение привычной человеческой походкой, как очередное тело быстро напоминало, что его никто не проектировал под мои воспоминания.

Гораздо интереснее было другое. В первые известные мне рождения остров казался почти отдельным миром, где местные животные десятки и сотни тысяч лет варились в собственном наборе видов. Потом что-то начало меняться.

Ночной гость мог оказаться ещё одним таким изменением.

Лохматый сверху снова завозился, свесил руку и почти коснулся моей головы. Я ударил его по пальцам, он недовольно втянул руку обратно, после чего географию пришлось оставить до утра.

2

За миллионы лет у меня сложилась не только грубая карта мест, но и куда более полезная карта самих приматов. Большинство жизней проходило в Африке и Евразии, где меня таскало между разными группами и видами так часто, что огромный Старый Свет постепенно перестал быть набором совершенно случайных точек. Я по-прежнему не смог бы нарисовать точные береговые линии или показать каждую гору, зато уже неплохо представлял, где чаще встречались знакомые линии обезьян и насколько далеко успели расселиться человекообразные.

Южная Америка стояла особняком. Широконосые жили там давно, и несколько раз я действительно рождался среди них, однако на фоне тысяч афро-евразийских жизней такие случаи оставались редкостью. За общим приматным устройством быстро обнаруживалась другая история: иные пропорции, строение носа, движения, хвосты у некоторых форм. Это был отдельный мир, не входивший в тот огромный афро-евразийский ареал, внутри которого проходила почти вся моя длинная биография.

Почему сознание иногда всё-таки оказывалось там, я понятия не имел. Ещё хуже дело обстояло с несколькими воспоминаниями, которые вообще не удавалось пристроить к приматам. Дважды мне будто бы довелось пожить каким-то свинообразным зверем: от одного тела сохранилось ощущение тяжёлой морды, постоянно работающей возле земли, от другого — непривычный бег и совсем иная посадка корпуса. Ещё один древний обрывок относился к хищнику, который двигался мягко, ориентировался по запахам куда сильнее любой обезьяны и управлял когтями на передних лапах так естественно, словно никаких пальцев у меня никогда не было.

Всё это могло действительно случиться, а могло оказаться старыми снами, смешавшимися с настоящими воспоминаниями. Память за миллионы лет не стала идеальной, поэтому строить теорию на трёх туманных эпизодах я давно перестал.

С нынешним телом никаких подобных загадок не возникало. Я снова был человекообразной обезьяной весом примерно в тридцать с небольшим килограммов, достаточно крупной, чтобы тонкие ветви приходилось оценивать заранее. Длинные руки хорошо работали на деревьях, стопы уверенно участвовали в хвате, а корпус можно было удерживать почти вертикально, если рядом имелась надёжная опора.

На острове ему жилось неплохо. В низинах долго стояла вода, по краям влажных участков густо росли папоротники и кустарник, выше почва становилась суше, а крупные деревья позволяли переходить между кормовыми местами почти не спускаясь на землю. Плоды разных растений созревали не одновременно, листья и молодые побеги оставались доступны дольше, поэтому настоящего голода нынешняя группа почти не знала.

Опыты с посадками к этому времени я проводил уже много раз и давно избавился от желания заниматься ими при каждой возможности. В одних жизнях переносил съедобные растения ближе к воде, в других разбрасывал семена возле постоянных кормовых мест, пробовал разные почвы, влажность, затенение и сроки. Иногда получалось удивительно хорошо, иногда не всходило вообще ничего, а несколько раз выросшее уничтожали животные раньше, чем я успевал понять, насколько удачно выбрал место.

Главное за эти опыты я усвоил давно: заниматься подобной вознёй имеет смысл только тогда, когда полученная еда кому-нибудь действительно нужна.

Здесь еды хватало вокруг. Местная родня могла проснуться, найти ближайшее плодоносящее дерево, набить живот, потом перейти к следующему и вообще не задумываться о том, что будет расти через несколько месяцев. Убеждать их таскать семена, ковырять землю и следить за молодыми растениями ради будущей пищи означало предлагать голодному человеку сначала открыть огород, когда рядом уже стоит накрытый стол.

Я тоже не собирался работать просто ради самого процесса.

Каменные молотки и простые палки давно перестали быть отдельным событием. В одних группах такие приёмы исчезали, в других появлялись снова, иногда мне приходилось начинать почти с нуля, а порой молодые уже сами выбирали подходящие ударники для твёрдой пищи. Здесь Лохматый однажды принёс плотный плод к плоской каменной поверхности, дважды безрезультатно ударил слишком лёгким булыжником, выбрал другой — тяжелее и округлее — и справился без моей помощи. Я только подвинулся, чтобы летящая скорлупа не попала мне в морду.

С жестами произошло примерно то же. К нынешней эпохе общение давно не сводилось к одиночному движению руки: значение зависело от взгляда, положения тела, расстояния и того, что происходило непосредственно перед этим. Хриплой обычно хватало короткого движения и поворота головы, чтобы освободить себе путь по ветви; Лохматый, если хотел груминга, сначала подсаживался ближе, потом разворачивал плечо, а при полном отсутствии реакции мог взять мою кисть и потянуть туда, где чесалось.

Особенно усердно всё копировал Белый — подросток со светлой шерстью на груди, который обожал воспроизводить начало чужого действия и далеко не всегда понимал, чем оно должно закончиться. Однажды он увидел, как я расковыривал палкой размякшую древесину в поисках личинок, после чего два дня таскал собственный сучок и совал его во все подходящие щели, хотя ни одной личинки так и не нашёл. В другой раз повторил манеру Лохматого трясти ветку на небольшого свинообразного зверя, но выбрал именно ту опору, на которой сидел сам, и едва не свалился вместе с ней.

Хриплая долго смотрела на него сверху, потом спокойно вернулась к еде. Даже без слов её мнение было совершенно понятно.

Через несколько дней Белый обнаружил в густой развилке невысокого дерева птичье гнездо. Сначала его заинтересовал шорох: подросток раздвинул листья, сунул внутрь руку и вытащил почти голого птенца, который тут же раскрыл клюв и задёргался у него в пальцах.

Белый несколько мгновений рассматривал добычу, потом попробовал её зубами и съел. Возня привлекла ещё двух молодых; они полезли к гнезду, вытащили оставшихся птенцов и последовали его примеру. Никто из них не был голоден — вокруг хватало зрелых плодов, которые они ели до находки и к которым вернулись через несколько минут.

3

Мелкие свинообразные регулярно приходили к одному из кормовых деревьев после созревания плодов. Серьёзной опасности они не представляли, зато умели быстро подбирать всё, что падало на землю, поэтому молодёжь давно привыкла их прогонять. Несколько животных спускались ниже, кричали, трясли кусты, иногда бросали ветки, после чего свинообразные обычно отходили, а группа снова занимала участок.

Лохматый особенно любил такие победы и всегда приближался к чужому зверю дальше, чем требовалось. Со своими он вёл себя осторожнее: стоило Сухой показать зубы, как молодой внезапно вспоминал об уважении к старшим, хотя пищу у самцов своего возраста пытался отбирать регулярно. Несколько раз дело заканчивалось укусами по пальцам, а однажды Хриплая так резко ударила его за попытку стащить плод возле детёныша, что остаток дня Лохматый провёл на другом дереве.

Белый обычно шёл за ним до первого серьёзного возражения. Когда крупное местное копытное однажды подошло слишком близко к плодам, Лохматый вместе с двумя молодыми встретил его криками и летящими ветками. Белый сначала тоже размахивал сучком, но после первого раздражённого выпада зверя оказался наверху раньше всех. Копытное прошло несколько шагов, остановилось и ушло, а молодёжь ещё долго шумела ему вслед.