Мы ушли достаточно далеко, чтобы главными неприятностями оставались пыль, поиск воды и незнакомые кормовые места. Никакой огненной стены за спиной не появилось, и именно отсутствие зрелищного спасения означало, что решение сработало: опасность осталась там, откуда мы успели уйти.

Поведение группы изменилось не сразу, но заметно. Когда через несколько дней я снова начинал движение, Старая спорила гораздо меньше, а остальные быстрее собирались следом. Они, конечно, не понимали мою цепочку рассуждений о толчках, воде, запахе и пепле, однако вполне могли запомнить, что вскоре после странного ухода на прежней территории произошло нечто опасное.

Человеческой благодарности я не получил и не ожидал. Толстая при первой возможности нашла хорошую растительность и начала есть, молодняк вскоре снова возился, а Косая занялась моей шерстью так, словно последние дни были обычным длинным переходом.

Главное заключалось в том, что все оставались живы.

8

Старость начала мешать задолго до того, как кто-нибудь решился использовать её против меня. После долгих переходов сильнее болели суставы, утром пальцы не сразу сгибались свободно, некоторые виды жёсткой пищи требовали больше времени из-за изношенных зубов. Самки по-прежнему держались рядом, а большинство периферийных самцов предпочитало уходить после демонстрации, поэтому внешне положение почти не менялось.

Потом появился молодой, который не ушёл.

Он был крупнее меня даже в лучшие годы, а теперь разница стала особенно заметной. Первое время удавалось держать его на расстоянии обычными угрозами, однако однажды возле молодой самки соперник остался на месте и ответил собственной демонстрацией.

Пришлось драться.

В молодости я мог компенсировать часть недостатка массы скоростью и расчётом, но теперь скорость тоже принадлежала противнику. Молодой несколько раз достал меня прежде, чем удалось нормально ответить, затем навалился корпусом и почти прижал к земле. Я вырвался, попытался зайти сбоку и получил ещё один тяжёлый удар.

Продолжать означало получить серьёзную травму, поэтому пришлось отступить и показать подчинение.

Молодой ещё некоторое время демонстрировал превосходство, затем вернулся к самкам. Для него конфликт закончился: старый ведущий признал поражение, новый занял место, а дальнейшее избиение не давало очевидной выгоды.

Я остался в стороне и несколько часов действительно собирался принять происходящее. Подобную смену власти видел много раз; можно было уйти, жить одному или попробовать найти другую группу, если повезёт.

Потом я посмотрел, как молодой устраивается возле самок, оттесняет взрослого, которого считал своим сыном, и спокойно занимает место, где ещё утром находился я.

Уходить мне резко расхотелось.

Ночью группа спала неподалёку. Новый ведущий устроился на земле немного в стороне от самок, а я знал несколько ближайших мест, где заранее оставил тяжёлые камни. После истории с Большим привычка держать подходящие ударники возле важных переходов и ночёвок сохранилась, хотя большую часть времени они просто лежали без дела.

До ближайшего было совсем недалеко.

Я долго не двигался, потому что на этот раз никакого приличного объяснения будущему поступку не существовало. Молодой не пытался меня убить, не угрожал детёнышам и не пришёл извне уничтожать группу. Он просто оказался сильнее и победил по тем правилам, внутри которых жили все окружающие.

Но почему я был обязан считать дневную драку окончанием конфликта только потому, что так считал он?

Ответа не нашлось.

Я дождался, пока вокруг окончательно стихнет, сходил за камнем и подошёл к спящему самцу. На последнем шаге он шевельнулся, поэтому пришлось замереть и некоторое время стоять с тяжёлым ударником возле груди, пока дыхание молодого снова не стало ровным.

Первый удар пришёлся в голову.

Он дёрнулся и начал подниматься, поэтому пришлось ударить ещё раз. После второго движения стали слабее, а следующий окончательно их прекратил.

Я отнёс камень обратно к обломкам и долго сидел отдельно.

В отличие от Большого, этот самец не требовал никакого хитрого оправдания. Я убил его спящим именно потому, что не хотел отдавать самок и положение. Миллионы лет опыта позволяли назвать поступок любым удобным словом, но смысл от этого не менялся.

Утром тело обнаружила молодая самка. Крики собрали остальных, животные подходили, нюхали кровь, касались погибшего, отходили и возвращались снова. Они понимали смерть, реагировали на неё и наверняка замечали тяжёлую травму головы, но восстановить ночное событие так, как сделал бы человек, не могли.

Через несколько дней самки снова начали держаться вокруг меня, и именно возвращение прежнего положения тревожило сильнее всего: ночное убийство действительно позволило получить обратно то, чего я уже не мог удержать обычным способом.

9

Следующий серьёзный претендент появился через несколько лет, когда моё тело стало ещё слабее. На этот раз дневное столкновение закончилось быстрее: я почти сразу понял, что не удержу молодого физически, отступил прежде, чем он успел серьёзно ранить, и уже во время поражения поймал себя на мысли, что вспоминаю, где лежат ближайшие заранее оставленные камни.

Именно эта быстрота заставила задуматься сильнее самого поражения. Перед первым убийством я долго спорил с собой, несколько раз готов был отказаться и только потом решил не уходить. Теперь мысль о ночном продолжении пришла почти автоматически, словно речь шла о давно знакомом способе решения обычной проблемы.

Я всё равно дождался сна и повторил то, что сделал прежде.

После второй смерти уже невозможно было считать первый случай исключением. Я нашёл способ оставаться ведущим после того, как собственное тело перестало соответствовать положению, и человеческий разум, которым столько эпох пользовался для совершенно других задач, оказался не менее удобен для обхода естественных правил группы.

В последующие годы взрослые самцы не выстраивались в бесконечную очередь. Большинство по-прежнему уходило после демонстраций, потому что моё положение, присутствие самок и прежняя уверенность всё ещё производили впечатление. Только ещё один молодой сумел позже ненадолго занять место ведущего, и после его победы история закончилась уже знакомым способом.

Каждый такой случай оставался рискованным. Соперник мог лечь дальше, кто-нибудь рядом мог проснуться, а первый удар вовсе не гарантировал смерти. Я понимал всё это и всё равно предпочитал риск уходу.

Так годы, которые обычный стареющий самец, скорее всего, прожил бы на периферии или в одиночестве, я продолжал проводить возле самок.

Если смотреть на результат с точки зрения естественного отбора, человеческое сознание оказалось великолепным способом жульничать.

10

К глубокой старости группа вокруг успела смениться почти полностью. Матери давно не было, Старая исчезла много лет назад, Рваное Ухо умерла ещё раньше, а Косая дожила до возраста, когда шерсть стала заметно реже и даже хорошие кормовые участки уже не удерживали её надолго.

Однажды она начала отставать, несколько дней ела меньше обычного, а потом не поднялась после ночёвки.

Я остался рядом дольше остальных. По неподвижности и дыханию было понятно, что помочь нечем, однако сразу уйти вместе с группой не получилось. Косая успела превратиться из знакомой девчонки, с которой я рос, в первую самку, ради которой полез на Большого, а потом прожила рядом почти всю мою взрослую жизнь.

Когда её не стало, вокруг уже находились взрослые самки, которых я помнил детёнышами, их дочери и ещё более молодые родственницы. Точное родство давно потерялось; среди взрослых самцов наверняка были мои сыновья, среди малышей — внуки и более далёкие потомки.

Если оценивать нынешнюю жизнь самым простым для эволюции способом, результат получился великолепным. Сравнительно небольшой самец сумел занять центральное положение, оставил множество потомства и удерживал группу гораздо дольше, чем позволила бы одна физическая сила.