Долгая демонстрация превратилась в короткую беспорядочную свалку. Кто-то кусал, кто-то цеплялся за шерсть, двое прокатились по песку. Горлан сцепился с крупным противником и почти сразу лишился палки. Один чужак попытался обойти основную драку сбоку и оказался передо мной; я ткнул его в грудь, он отшатнулся, снова бросился вперед и получил удар Полоски с другой стороны.

Молодой рядом размахнулся настолько широко, что едва не попал по своему. У другого ветку вырвали из рук. Горлан уже вовсю работал зубами и руками. Там же, где палки оставались в руках, чужакам приходилось останавливаться раньше, ловить удар или пытаться схватить древесину прежде, чем удавалось добраться до тела.

Один взрослый из чужой группы первым отступил от свалки. Второй последовал за ним после короткой погони, затем начали отходить остальные. Наши преследовали их вдоль русла несколько десятков метров, пока светлые спины не скрылись среди деревьев, и только тогда вернулись к воде.

Полоска сидела возле одной из ям и прижимала прокушенную кисть к груди. Один молодой сильно хромал, у взрослого кожа на плече была разорвана до крови. Чужаки тоже оставили на песке несколько кровавых капель.

Прошло еще несколько сухих сезонов.

Мать стала заметно медленнее и однажды не вернулась после того, как осталась отдыхать в знакомой полосе деревьев. Мы нашли ее только на следующий день, уже холодную. Полоска к тому времени сама ходила с подросшим детенышем и больше не бросалась вперед так быстро, как в молодости. Горлан потерял часть зуба в какой-то драке и теперь кричал с немного перекошенной губой, что ничуть не уменьшило его энтузиазма.

Светлошерстную группу я увидел снова возле маленькой грязной лужи.

Несколько знакомых взрослых еще были там, но часть исчезла, а среди молодых появились те, кого я прежде не видел. Они пили по очереди и отдыхали в тени. Метрах в двадцати под старым берегом лежал темный песок, в котором я давно начал бы копать, однако за весь день никто туда не подошел с палкой.

В моей группе подсказки уже почти никому не требовались. Полоска выбирала места сама, молодые приходили к руслу с ветками, иногда начинали работать раньше, чем я успевал решить, где лучше рыть. В следующие недели я несколько раз возвращался к соседям и каждый раз видел то же самое: открытая вода была для них водой, сухой песок оставался просто песком.

За прежние жизни я столько раз менял группы, что порядок действий давно не требовал особых размышлений. Иногда нового взрослого через несколько дней уже терпели рядом, иногда гоняли неделями, а несколько особенно неудачных знакомств закончились моей смертью. Я знал, что первые дни лучше не лезть к малышам, не спорить за кормовое дерево и вовремя отходить, если крупный взрослый начинает распушаться и сокращать расстояние.

В начале следующего сухого сезона соседи снова прошли неподалеку, и я двинулся за ними.

Контактные крики прежней родни еще долго звучали сзади. Полоска ответила дважды, Горлана было слышно дальше всех, но к вечеру расстояние стало слишком большим и голоса стихли.

Чужая группа заметила меня утром. Двое взрослых сразу распушились, закричали и двинулись навстречу, поэтому я отошел раньше, чем им пришлось решать, нападать ли по-настоящему. Когда они продолжили путь, я последовал на расстоянии.

Первые дни приходилось кормиться отдельно и выбирать другое дерево для сна. Молодые смотрели на меня чаще взрослых, но приблизиться им не позволяли. Один крупный самец особенно внимательно следил за моими перемещениями и начинал демонстрацию всякий раз, когда я подходил ближе, чем ему нравилось.

Сухое русло оказалось полезнее любых попыток понравиться.

Группа остановилась возле небольшой мутной лужи. Я прошел дальше, выбрал темный песок и начал рыхлить его палкой. Молодые наблюдали издалека, взрослые время от времени поворачивали головы, но никто не приблизился. Когда на дне появилась вода, я напился и ушел вверх по руслу.

Они подошли к яме почти сразу после моего ухода.

На следующий день я выкопал другую. Через несколько дней молодой с особенно светлыми концами шерсти на плечах взял длинную ветку и начал ковырять песок возле моей старой ямы. Я назвал его Светлым.

Поначалу он держался достаточно далеко, чтобы в любой момент удрать к взрослым, но любопытство постоянно перетягивало его обратно. Светлый любил ветки длиннее моих и, вместо того чтобы укоротить неудобную палку, перехватывал ее ближе к середине. После Полоски у меня уже не возникало желания переделывать чужой способ только потому, что сам я выбрал бы иначе.

Однажды мы оба оказались на большом кормовом дереве. Я сидел почти у края кроны, куда взрослые обычно вытесняли меня без всякой драки, Светлый кормился несколькими ветками выше. Он постепенно перебрался ниже, потом оказался на соседней ветви и продолжил есть, хотя между нами оставалось всего несколько метров. Взрослая самка с маленьким детенышем долго смотрела в нашу сторону. Я ожидал, что сейчас она позовет молодого или уйдет сама, но она только пересела удобнее и вернулась к еде.

Никто не закричал, когда вечером я выбрал дерево ближе к остальным, чем обычно.

На следующий день крупный взрослый по-прежнему распушился, когда я подошел слишком близко к его корму, так что никаких чудес не произошло. Просто расстояние, на котором мое присутствие считалось проблемой, понемногу уменьшалось.

Светлый самостоятельно добрался до воды во второй сухой сезон после моего прихода. Место он выбрал посредственное и долго рыхлил плотный слой, зато дождался влажного песка и продолжил, пока внизу не собралась вода. В следующий раз рядом с ним копал другой молодой.

Еще через несколько лет Светлый уже был взрослым. Его плечи стали шире, светлые концы шерсти почти исчезли, но длинные палки остались. Когда русла высыхали, он приходил к ним со своей веткой и иногда начинал работу раньше меня. Молодые смотрели на него так же, как когда-то Полоска смотрела на меня.

Дожди снова наполняли ручьи, потом вода уходила, и ветки возвращались в руки. К этому времени я уже спал вместе с группой, кормился среди остальных и перестал каждый раз замечать, что шерсть вокруг светлее той, с которой родился.

Однажды у широкого русла я снова увидел темную спину.

Горлана невозможно было спутать даже издали. Он заметно постарел, двигался тяжелее, чем прежде, и часть шерсти вокруг морды поседела, но голос остался прежним. Рядом шла Полоска; она тоже уже не была той быстрой молодой самкой, которая когда-то первой полезла руками в мою яму.

Наши взрослые вышли вперед, прежняя родня ответила тем же. Поднялась шерсть, послышались крики, несколько самцов продемонстрировали клыки и потрясли кусты, однако воды вокруг хватало, численность сторон почти не различалась и никто не стал подходить на расстояние, с которого уже трудно отступить без драки.

У Горлана в руке была палка. Полоска держала свою короткую толстую ветку, а немного позади молодой рыхлил похожей влажный песок.

Рядом со мной Светлый опирался на длинную ветвь, еще несколько палок лежали возле ям.

Через некоторое время старая родня ушла вверх по руслу, а мы остались ниже.

Полоску я потом еще дважды видел издалека. Горлан исчез раньше, чем я успел встретить его снова. Большинство знакомых из первых лет этой жизни постепенно сменилось молодыми, которых тогда еще вообще не было, а Светлый успел обзавестись собственным потомством и теперь отгонял слишком назойливых подростков от еды почти теми же жестами, которыми когда-то отгоняли меня.

Мое тело менялось заметнее, чем окружающий мир. Прыжок, который раньше получался без размышлений, теперь хотелось сначала оценить. После долгого наземного перехода я чаще отдыхал, а пальцы на ногах и руках по утрам приходилось некоторое время разминать прежде, чем они начинали нормально цепляться за ветви. Молодые спускались с деревьев, пробегали открытый промежуток на четырех конечностях и снова исчезали наверху, пока я еще выбирал место, где удобнее слезть.