Бровя отбросило о ствол, и левая рука после удара осталась согнутой под неправильным углом. Несмотря на это, он почти сразу двинулся к Шраму, здоровой рукой оттаскивая мелкие ветви, а я полез следом.
Ветка, прижавшая Шрама, была слишком тяжелой для наших рук. Он пытался выскользнуть, царапал землю и дышал коротко, с хрипом. Я нашел длинный крепкий стержень, подсунул его под древесину и сначала упер в мягкую землю, которая сразу продавилась. Пришлось переставить опору на крупный камень. После этого ветвь удалось немного приподнять, а взрослая родственница, помогавшая рядом, вытянула одну ногу Шрама. Еще две попытки позволили освободить таз и затем грудь.
Шрам лежал на боку и никак не мог нормально вдохнуть; на губах появилась кровь. Я еще пытался понять, можно ли ему чем-нибудь помочь, когда сверху с треском срезало несколько тонких ветвей и в мягкую землю неподалеку врезался камень. По траектории было ясно, что воздушный удар не поднял его где-то рядом: обломок пришел сверху под крутым углом и вошел в размокший грунт почти наполовину.
Еще один удар раздался дальше в лесу, затем через просвет между кронами пролетел следующий камень, а вскоре более мелкие начали стучать по листьям, ветвям и земле. Значит, астероид выбросил из района удара огромное количество породы, и теперь часть этих обломков падала далеко от места, где появился кратер.
Я потянул Бровь к более плотной части кроны, однако далеко уйти мы не успели. Камень размером немного меньше его головы пробил листья и ударил Бровя сверху в плечо и боковую часть головы. Его отбросило на землю; когда я оказался рядом, одна рука еще несколько раз сжалась, ноги дернулись, но сознание не возвращалось, а вскоре прекратились и движения.
Я оставался возле него столько, сколько позволяли падающие сверху обломки, затем пришлось вернуться под более плотные ветви. Камни били по стволам, ломали тонкие сучья и входили в размокшую почву. Крупных попадалось немного, но песок, пыль и мелкие обломки постепенно забивали шерсть и глаза.
Когда падение заметно ослабло, я снова подошел к Шраму. Он продолжал дышать, хотя каждый вдох давался тяжелее предыдущего, а кровь у рта появлялась все чаще. Я принес ему немного воды в чашке из коры, но пить он почти не мог. К вечеру дыхание стало совсем редким, и я находился рядом, когда после очередного слабого вдоха грудь больше не поднялась.
Седая почти не могла двигаться. Нижняя часть живота и область таза постепенно опухали, одна нога не держала вес, однако она оставалась в сознании и пила воду, которую я приносил. Один раз Седая подтянула к себе молодую родственницу и недолго перебирала ей шерсть, прежде чем устала и снова легла.
До темноты я пробирался между поваленными деревьями, звал и проверял места, где могли укрыться остальные. Молодую мать с малышом, которых сбило во время землетрясения, нашел под поваленной кроной; оба погибли. Двое молодых отвечали издалека и позже пришли сами. Один сильно хромал. Еще одна взрослая родственница лежала возле сломанного дерева с глубокой раной на бедре и продолжала терять кровь. Несколько знакомых голосов вообще не отвечали, сколько бы я ни звал.
Следующий день ушел почти целиком на воду, поиски пищи и переходы между ранеными. Родственница с рассеченным бедром слабела на глазах; кровь продолжала проступать из раны, а к вечеру она уже не могла подняться и умерла там же, где лежала. Молодой, который сначала только сильно хромал, оказался ранен тяжелее, чем показалось: при воздушном ударе его грудью бросило на сломанный сучок. Он еще мог медленно передвигаться, но дышал часто и неглубоко, а после короткого перехода долго лежал, восстанавливая силы.
Седой я несколько раз приносил воду в чашке из коры, стянутой полосой и закрепленной щепкой по ее старому способу. Во второй день после удара она выпила совсем немного, оттолкнула чашку рукой и больше почти не двигалась. Я остался рядом и видел, как промежутки между вдохами становятся длиннее, пока дыхание не прекратилось.
Позже я снова пришел туда, где лежал Бровь. Рядом сохранилась одна из подготовленных им палок с очищенным концом, какие он уже много лет делал совершенно без моего участия. Я взял ее, проверил привычным движением и положил обратно. Если бы не падение астероида, Бровь еще долго пользовался бы такими палками и показывал молодым, что с ними делать, не потому, что я когда-то заставил его повторять за собой, а потому, что этот способ давно стал для него обычным.
Молодой родственник с поврежденной грудью еще держался возле меня и пытался есть мягкую пищу, но быстро уставал и большую часть времени лежал. Я помнил его маленьким: он рос уже здесь, после паводка, с первых лет слышал разные тревожные крики, видел палки возле кормовых мест, чашки из коры и закрепленные полосами ветви. Все это существовало вокруг него задолго до того, как он сам начал повторять действия взрослых.
К вечеру его дыхание стало еще тяжелее. Я принес воду, он сделал несколько глотков, свернулся возле корня и больше не вставал. Утром я коснулся его плеча, потом руки и некоторое время сидел рядом, прежде чем снова начал звать остальных.
Я подавал контактный крик с нескольких деревьев и каждый раз долго прислушивался. Один раз издалека ответил незнакомый голос, совсем не похожий на наших. В другой стороне закричала птица. Там, где раньше отзывались Седая, Бровь, Шрам и молодые, теперь слышались только потрескивание поврежденных деревьев и обычные звуки леса. Я еще ходил по знакомым местам, проверял низины, поваленные кроны и участки, куда могли уйти раненые, но никого из нашей родни больше не нашел.
В нескольких местах над разрушенным лесом поднимался дым. Я подошел к ближайшему тлению почти машинально, нашел сухую ветку и уже потянулся к горячей древесине, прежде чем вспомнил, что поддерживать огонь вместе со мной больше некому. Да и собственных сил оставалось мало: боль в боку усиливалась при глубоком вдохе, после коротких переходов кружилась голова, а слабость не проходила даже после отдыха.
Человеческая память предлагала перелом ребер, повреждение легкого, внутреннее кровотечение и еще несколько неприятных вариантов, но без осмотра и лечения различать их не имело смысла.
Я вернулся к старым кормовым местам. Узнать их было трудно: несколько крупных деревьев лежали, часть склона сползла, знакомые ветви исчезли под землей и древесиной. Чашки из листьев и коры никогда не служили долго и вскоре сгниют. Подготовленные палки смешались с бесчисленными сломанными ветками. Место, где мы раскалывали твердые плоды, сохранилось частично, но без тех, кто знал, какой камень подобрать и на каком корне удобнее бить, оно ничем не выделялось среди остального леса.
Через миллионы лет от большей части происходившего здесь почти наверняка ничего не останется. Голос не сохраняется вообще, кора и дерево сгниют, а отдельные использованные камни без подходящего окружения могут оказаться слишком невнятными, чтобы кто-нибудь решился связать их с намеренной работой. Но за сотни тысяч жизней мне довелось жить среди огромного числа разных групп, и ни в одной из них я не видел того, что получилось здесь.
В одних местах полезный прием быстро перенимали и так же быстро теряли, в других приходилось снова и снова показывать одно и то же, а после моей смерти почти все исчезало. Здесь Седая меняла мои крепления так, что уже я начинал повторять за ней. Бровь не только научился работать палками, но и стал заранее оставлять подходящие возле кормовых мест. Молодые получали разные приемы сразу от нескольких взрослых, а затем сами меняли их под конкретные задачи.
Такой удачной родни у меня раньше не было, и потому потерять именно ее оказалось особенно тяжело. Но я уже видел своими глазами, что подобное возможно: Седая и Бровь не просто повторяли мои действия, а развивали их, молодые учились у них и друг у друга, а несколько дней моего безделья ничего не остановили. Если это получилось здесь, когда-нибудь получится и в другом месте. Следующая родня может оказаться хуже, затем еще одна, и, возможно, хороший результат повторится только через сотни или тысячи новых жизней, но после всего уже прожитого меня такие сроки не пугали.
