Хорошую ветку я после кормления не выбросил. На нашем дереве подходящего материала было не так много, и на следующий день искать его заново не хотелось. Бровь через некоторое время тоже начал оставлять свою палку возле места отдыха, а потом однажды перенес ее на другую часть кроны.
В тот же день я услышал резкий крик и повернулся, когда малыш одной из матерей уже оказался в воде. Она спустилась настолько низко, насколько позволяли ветви, Шрам двинулся следом, а я вытянул длинную палку к маленькой руке, которая несколько раз появилась над поверхностью. Течение развернуло малыша, затянуло под мусор, а затем вынесло гораздо дальше. Через несколько секунд он исчез из виду, и добраться до него мы уже не могли.
Мать еще долго сидела у воды, а на следующий день несколько раз возвращалась к нижним ветвям и смотрела вниз по течению, хотя между этими поисками снова ела вместе с нами.
На четвертые сутки дерево вошло в широкий мелководный разлив, несколько раз зацепилось корнями за дно и наконец заклинило между неподвижными стволами. Я почти до вечера ждал очередного рывка, но уровень воды постепенно снижался. Седая первой перебралась на соседнее дерево, за ней начали переходить остальные, и вскоре все четырнадцать, переживших плавание, снова держались за ветви, которые не двигались вместе с рекой.
Несколько дней мы пытались найти дорогу обратно. Я ориентировался лучше остальных: держал общее направление по Солнцу, ночью проверял его по движению звезд, смотрел на течение и пытался сопоставлять растительность с тем, что помнил до паводка. Все это помогало очень мало. Река разлилась на множество рукавов, которые огибали низины, соединялись, снова расходились и местами вообще переставали быть похожими на русло. За четыре дня нас могло несколько раз развернуть так, что простое движение вверх по ближайшему потоку уводило совсем не туда, а на наши контактные крики никто так и не ответил.
Сама местность при этом не была для меня чужой. Многие растения я знал, сочетание прохладных периодов и дождей соответствовало тому, что уже встречал в этих широтах, а знакомые крупные звери давно не требовали долгого изучения. Тяжелых носорогоподобных лучше было обходить на достаточном расстоянии, к хоботным не стоило лезть возле малышей, а некоторые копытные сами служили удобным предупреждением: если несколько кормящихся внизу голов одновременно поднимались и стадо резко уходило, стоило поискать причину.
Через несколько дней такую причину я увидел между кустами. Невысокий крупный хищник двигался медленно, временами исчезая за растительностью. Точное название мне ничего бы не дало, зато манеру приближаться к деревьям я узнавал. Я подал сигнал наземной угрозы, Седая вместе с младшими ушла выше, Бровь повторил крик, Шрам переместился к более удобной развилке, а остальные быстро последовали за ними. Хищник некоторое время смотрел снизу, но лезть за нами не стал и вскоре скрылся в кустах. Никого не пришлось отдельно учить правильной реакции, поэтому я решил пока не трогать то, что и без меня работало как надо.
Через несколько недель стало ясно, что прежнее место мы не найдем. Мы уже знали несколько новых кормовых участков, безопасные деревья для сна и воду, а продолжать блуждать неизвестно куда ради слабой надежды услышать знакомый голос становилось бессмысленно.
После паводка у нас больше не было старых мест, где мы раскалывали плоды, знакомых плодовых деревьев, привычных маршрутов и знаний о том, где в определенный сезон появится нужная пища. Зато никто не забыл тревожные сигналы, Бровь по-прежнему выбирал подходящие палки, Седая могла снова согнуть кору в чашку и закрепить ее щепкой, а привычные способы устраиваться на ночь не зависели от конкретного дерева. Если старая палка или чашка оставалась далеко позади, рядом почти всегда можно было найти то, из чего сделать новую.
С тревожными сигналами мне почти ничего не пришлось делать и позже. Звуки постепенно менялись, некоторые молодые использовали их немного иначе, но соответствие между опасностью и реакцией сохранялось, поэтому переделывать все под один из собственных старых вариантов я не собирался.
Седая вскоре начала применять полосы коры не только для чашек. Она подтягивала гибкие ветви к удобным развилкам и прихватывала их несколькими витками. Сначала такие крепления быстро ослабевали: кора высыхала, побеги растягивались, отдельные полосы рвались. Постепенно Седая стала лучше выбирать то, что держалось дольше, а другие взрослые родственницы повторяли уже ее движения. Иногда их способы оказывались удобнее моих, и тогда я без всякого упрямства делал так же.
На одном из новых кормовых участков росли деревья с твердыми плодами, которые плохо открывались зубами. Я подобрал тяжелый камень и раскалывал оболочку на устойчивом корне. Шрам довольно быстро понял, что к чему, выбрал собственный ударник, а через несколько дней рядом уже работали двое молодых родственников. Когда сезон закончился, камни остались возле дерева, и никто не стал таскать их через весь лес только ради того, чтобы старый прием не пропал из виду.
С палками было иначе, потому что подходящие задачи встречались чаще. Бровь предпочитал длинные прямые ветви и со временем начал оставлять несколько хороших возле особенно богатого кормового места. Я этого ему не показывал. Одна из молодых родственниц выбирала короткие жесткие ветки, кто-то пользовался первым подходящим сучком, а часть родни вообще редко готовила палки самостоятельно. Пока разные способы позволяли получить пищу, я перестал исправлять каждого под собственные представления о том, как надо.
После нескольких удачных креплений я все-таки попробовал соединить камень с деревянной рукоятью. Острый отщеп получить удалось, затем я расщепил конец подходящей палки, вставил камень и туго стянул древесину растительной полосой. При первом сильном ударе камень провернулся. Я переделал паз и добавил витки; следующий вариант выдержал несколько ударов, но древесина начала раскалываться. После новых попыток с размером камня, глубиной расщепа и способом обмотки получилась штука, которой действительно можно было работать достаточно долго.
Вот только за время, которое я на нее потратил, можно было найти несколько обычных палок и почти во всех наших повседневных делах обойтись ими не хуже. Родня осматривала мое новое орудие, кто-то даже пробовал, но повторять всю долгую возню с камнем, расщепом и обмоткой никто не спешил. Пришлось признать, что на этот раз я сумел сделать вещь, которая работает, но пока почти никому не нужна, и больше времени на нее я не тратил.
Постепенно дети, родившиеся после паводка, выросли, появились новые малыши, несколько стариков умерли, а число родичей медленно увеличивалось и в лучшие периоды превышало два десятка. Нас все равно было мало: смерть одной взрослой матери или нескольких молодых сразу заметно меняла всю семью, поэтому далеко вперед я ничего не планировал. Мне хватало того, что нынешней жизни оказалось достаточно, чтобы увидеть поколение, которое уже ничего не помнило о старом месте.
Однажды я обратил внимание на подростка, родившегося через несколько лет после паводка. Утром он вместе со всеми правильно отреагировал на тревожный крик, позже долго смотрел, как Бровь работает палкой, и сделал свою, а вечером сидел рядом с родственницей, которая стягивала ветви способом, когда-то измененным Седой. На следующий день он пил из чашки, которую согнул из коры кто-то третий.
Почти все это он перенял не у меня. Молодые вообще давно смотрели не только на мои руки: они повторяли за матерями, взрослыми, сверстниками, потом меняли отдельные движения под себя. Неудачные изменения обычно быстро переставали повторять, зато удобные замечали другие, и через некоторое время уже было трудно установить, кто первым начал делать именно так.
Седая по-прежнему лучше меня работала с некоторыми креплениями. Бровь лучше подбирал палки для знакомых ему задач. Я знал несравнимо больше их обоих, но в конкретном лесу это не означало, что каждое мое решение окажется самым удобным.
