Из-за воды я тоже не стал поднимать тревогу сразу. Лишь после обвала противоположного берега решил, что на рассвете лучше перебраться выше, однако склон начал рушиться раньше.
Проснулся я от слабого движения под животом. Сначала решил, что ветку раскачивает ветер, хотя ветер почти стих, затем кора под ладонью медленно ушла вниз и вернулась обратно. Снизу донесся влажный треск, похожий на звук ломающегося толстого корня, после чего я поднялся и двинулся к стволу.
Седая проснулась почти одновременно со мной и сразу притянула младшего ближе. Бровь перестал возиться на своей ветке, Шрам встал в развилке, а снизу раздался второй треск, уже настолько громкий, что задвигалась вся родня. Я успел увидеть, как край склона возле одного из корней проваливается и вода мгновенно заполняет образовавшуюся яму.
Дерево начало наклоняться. Первые секунды все происходило достаточно медленно, и несколько подростков успели перебраться ближе к верхней стороне кроны. Потом земля под корнями поехала вниз, соседние ветви натянулись, часть из них сломалась, и ствол резко дернуло. Я вцепился в развилку, прижал корпус к древесине и увидел, как одна мать с малышом скользит по мокрой ветке, успевает схватиться второй рукой и подтягивается обратно.
Следующий рывок оказался сильнее. Несколько корней вывернуло вместе с огромными комьями земли, склон обрушился, а нижняя часть кроны ударила в воду. Меня сорвало с прежнего места, одна рука удержала ветку, ноги несколько раз проскользнули, прежде чем стопа нашла сучок. Я подтянулся выше и только тогда понял, что ствол не лег на дно: его уже медленно разворачивало течением.
Корни удерживали массу земли и кустов, часть ветвей плавала, большая часть кроны оставалась над поверхностью, а вода несла все дерево вдоль затопленного леса. Те, кто остался на берегу, начали подавать контактные крики, и мы отвечали. Первые минуты родня еще двигалась вдоль воды, перебираясь между деревьями, но поток постепенно разгонял нас и уводил туда, где берег исчезал за дождем.
Я всерьез подумал о прыжке, пока рядом не пронесло половину ствола толщиной почти с меня. Его несколько раз затянуло под воду, а потом выбросило далеко ниже, и желание выяснять, насколько хорошо нынешнее тело умеет плавать в паводковой реке, быстро прошло.
Мы продолжали перекликаться с оставшимися еще долго. Голоса становились тише, иногда снова усиливались на изгибах течения, затем один за другим пропали в шуме воды. К ночи отвечать могли уже только те, кого уносило на том же дереве.
Утром на дереве нас осталось пятнадцать: Седая с младшим, Бровь, Шрам, несколько взрослых родственниц, двое подростков и дети разного возраста. Молодой родственницы, которую я видел перед падением, нигде не было, а другая взрослая держала руку у груди и старалась ею не пользоваться.
Первые часы я пытался хоть немного влиять на движение. Человеческий опыт подсказывал, что любой приличный плавучий транспорт должен позволять выбирать направление, однако наш транспорт представлял собой огромное дерево с корнями и комьями земли, а течение совершенно не интересовалось нашими желаниями.
Я выбрал длинную ветку, обломал боковые побеги и спустился ближе к воде. На мелководье удалось упереться концом в дно и немного развернуть крону. Следующая попытка едва не закончилась купанием, потому что глубина резко увеличилась и ветка провалилась. Пришлось снова лезть выше и ждать подходящего участка.
Бровь несколько минут следил за мной, затем нашел собственную длинную ветку. Один из подростков тоже решил попробовать, а Шрам спустился позже, забрал у него ветку и с силой упер ее в дно. Какое-то время мы пытались действовать вместе, однако каждый выбирал момент самостоятельно, поэтому один толкал тогда, когда другой уже переставал. Возле препятствий иногда удавалось отвести плавающий ствол или не дать корням намертво зацепиться за затопленные кусты, но на глубокой воде дерево неизменно шло туда, куда его несла река.
Когда поднялся ветер, я вспомнил о парусе. Сделать настоящий парус без инструментов и ткани я, конечно, не мог, но вокруг хватало больших листьев, гибких ветвей и длинных полос коры. Несколько попыток ушли на крепление, затем получилась широкая поверхность, которая действительно ловила ветер. Один порыв сложил листья, другой вывернул ветку, а после усиления крепления все это потянуло меня в сторону так резко, что пришлось бросить.
Я еще немного возился, прежде чем признал очевидное: даже если удастся сделать более прочный парус, огромный ствол не станет от этого лодкой. У нас не было ни руля, ни надежных креплений, ни возможности нормально разворачивать дерево относительно ветра. В человеческой памяти парус существовал как готовая вещь, а здесь сразу обнаружилось, сколько более простых умений должно появиться прежде, чем от него будет настоящая польза.
От неудачной попытки осталась длинная гибкая полоса коры, и вскоре она пригодилась для совсем другой задачи.
Седая несколько раз спускалась к воде, оставляя младшего выше. Тот каждый раз пытался идти следом и нервничал, пока она не возвращалась. Я сорвал широкий лист, сложил его наподобие конверта и попробовал принести воду наверх. Почти все вытекло по дороге, но несколько глотков сохранились.
Второй лист я свернул глубже, в небольшой пакетик, однако стоило ослабить пальцы, как края начали расходиться. Попытка проколоть их тонкой веткой закончилась большим разрывом, поэтому следующий лист пришлось все время придерживать обеими руками. Воды в таком пакетике помещалось немного, да и нести его можно было только очень осторожно.
Кора оказалась удобнее. На сломанной ветке нашелся большой кусок, уже частично отделенный от древесины. Первый треснул при сгибании, второй выдержал и превратился в грубую чашку, хотя края постоянно расходились. Тогда я взял длинную полосу, оставшуюся от паруса, несколько раз обмотал ею чашку и попытался закрепить конец.
Человеческие узлы с такой корой работали плохо. Полоса была мокрой, неодинаковой по толщине, местами начинала расщепляться. После двух неудачных вариантов я просто пропустил конец под несколько витков и затянул настолько, насколько позволяла прочность.
Чашка текла по сгибам, быстро размокала и выглядела ужасно, но воды в ней хватало на несколько глотков, которые можно было донести до Седой.
Она выпила, забрала чашку и некоторое время рассматривала крепление. Позже я увидел, как она сама сгибает другой кусок коры. Первый оказался слишком жестким, второй подошел. Полосу Седая обмотала примерно так же, как я, зато конец не стала проталкивать глубоко под витки, а прижала маленькой щепкой. Мне способ показался сомнительным, однако вода осталась внутри, обмотка не распустилась, а закрепить ее удалось быстрее, поэтому следующую чашку я уже сделал по примеру Седой.
Через день одна из молодых родственниц мастерила свою чашку, наблюдая в основном за Седой. За бесчисленные прежние жизни я привык к одному направлению обучения: сначала что-то делал я, потом кто-нибудь повторял. Здесь Седая взяла мой способ, упростила его, а я сам стал делать так, как показала она.
После этого я решил проверить, нельзя ли из растительных волокон получить настоящий шнур. Разделял их на тонкие полосы, скручивал, соединял и снова скручивал, довольно быстро получив короткий отрезок, способный выдержать небольшую нагрузку. Когда понадобилось сделать его длиннее, начались проблемы: соединения расползались, натяжение получалось разным, отдельные волокна рвались, а работа отнимала столько времени, что любая естественная длинная полоса пока была удобнее.
В прежних жизнях я мог бы потратить на эту задачу месяцы, но теперь остановился через несколько дней. Я знал, что веревка существует и в принципе доступна, однако между знанием результата и умением каждый раз получать прочный шнур оставалось слишком много мелочей, которые еще предстояло освоить.
К третьим суткам плавания самые удобные плоды закончились. Я начал сдирать рыхлую кору, нашел насекомых, а потом заметил несколько глубоких ходов с личинками. Тонкая жесткая палка решала проблему лучше пальцев, и обращаться с такими палками мне доводилось во множестве прежних жизней. Бровь сначала посмотрел, затем взял другую ветку, обломал мешающие побеги и полез в соседнюю щель. Позже похожую палку сделала одна из молодых родственниц.
