Про оружие огромной разрушительной силы Смерть не сказал ничего. В предыдущей жизни именно я объяснял ему идею ядерной бомбы, после чего его интерес к будущему изменился окончательно. Сейчас он рассказывал Удаче о технологическом развитии, но эту часть конечного плана оставлял при себе. Я в ответ продолжал скрывать настоящее имя, поэтому оба сознательно сообщали друг другу только ту часть правды, которую считали безопасной.

На вопрос о перерезанном горле Смерть отреагировал почти весело. Радость, по его словам, правильно сделал для собственной цели. Смерть собирался убить ребёнка, Радость хотел сохранить именно этого ребёнка и выбрал рабочее средство. Потерянная жизнь раздражала, но никакой личной трагедии он из неё не делал. После неё он окончательно отказался от прежней стратегии, потому что признал её бесполезной.

Я не знал, что раздражало сильнее — отсутствие обиды или то, что в этой логике он действительно оставался последовательным. Потом Смерть начал рассказывать о других.

Счастье он встретил трижды, причём третья встреча произошла уже после тех двух, о которых раньше рассказывал Радости. Отзывался о ней с редким уважением: очень умная, терпеливая, способная годами добиваться одной цели и при этом не терять интерес к конкретным людям. Я задавал слишком много вопросов и несколько раз ловил себя на том, что забываю легенду Удачи. Приходилось изображать интерес человека, который знает Счастье только по рассказам Радости.

Про самого Радость Смерть говорил без ненависти. Назвал полезным интеллектуальным противником и отдельно отметил склонность вмешиваться там, где рациональнее было бы пройти мимо. Я решил не уточнять, считается ли спасение ребёнка одним из таких случаев.

Другую женщину он называл Дурой и встречал её четырежды. Каждый раз, когда она понимала, кто перед ней, почти сразу убивала себя. Один раз прыгнула со скалы, другой раз вскрыла себе шею острым камнем, ещё два способа Смерть объяснил хуже. Почему она так реагирует именно на него, он не понимал и, судя по выражению лица, действительно хотел узнать.

С Наркошей Смерть встречался дважды; того интересовали растения и животные яды, которые меняли сознание. Вместо попыток двигать культуру он находил очередной способ опьянеть и проводил большую часть жизни в поиске следующего. Смерть относился к нему с раздражённым презрением, но одновременно признавал, что человек по крайней мере последователен. Больше всего уважения доставалось Вождю.

Этот мужчина почти в каждой известной жизни становился альфой, собирал огромные группы, быстро чувствовал социальные связи и не испытывал серьёзных моральных затруднений. В первую встречу он убил Смерть как соперника. Во вторую Смерть уже пришёл с собственной большой группой, разгромил людей Вождя и взял его живым. Примерно за два года пленник сумел приобрести настолько большой авторитет внутри чужой системы, что организовал переворот и снова убил Смерть.

Смерть рассказывал это без обиды. Наоборот, именно после второй смерти начал внимательнее строить нынешнюю систему бет, разделять силовую власть и родственные связи и не позволять одному талантливому пленнику слишком быстро объединить недовольных вокруг себя.

Кроме них существовало ещё несколько людей, о которых Смерть слышал от Радости, Счастья, Вождя и Наркоши, но сам не встречал. Их истории противоречили друг другу, поэтому мы не стали превращать разговор в каталог неизвестных.

В какой-то момент я заметил, что сижу на мокром берегу напротив человека, которого несколько часов назад собирался утопить, и уже почти забыл о связанных руках. После миллионов лет разговор с полноценным человеческим сознанием всё ещё действовал на меня сильнее, чем хотелось признавать. Смерть тоже не спешил заканчивать. Когда он наконец разрезал ремень на запястьях, первым делом предложил мне место погибшего Лба.

10

Предложение выглядело странно только первые несколько секунд. Обычного умного Homo Смерть специально не сделал бы бетой. Хороший ремесленник или человек с редкой способностью решать новые задачи слишком ценен, чтобы регулярно рисковать головой в статусных поединках. Реинкарнатор был другой категорией. Я умел драться, понимал устройство системы и не нуждался в годах обучения простейшему управлению людьми. Кроме того, свободное бронзовое копьё всё равно существовало. В итоге я принял его предложение.

Оставаться рядом со Смертью было опасно, но уйти сразу после раскрытия означало добровольно отказаться от лучшего источника информации, который появился после смерти Счастья. Я хотел знать его тайники, планы, методы, историю других реинкарнаторов и то, куда именно он собирается двигать Homo. Если удастся ещё и удержать от нескольких лишних убийств, тем лучше.

Статус беты пришлось защищать почти сразу. Один тяжёлый гамма решил, что новый молодой начальник получил бронзовое копьё только из-за родства со Смертью. Вызов не требовал сложного языка. Он два дня занимал моё место возле огня, на третий оттолкнул от пищи человека из моего сектора и после моего вмешательства ударил первым.

Я не хотел убивать его. Поэтому бой получился дольше и болезненнее, чем мог бы. Несколько раз пришлось позволить ему думать, что я отступаю, чтобы вытянуть подальше от камня, которым он пытался разбить голову. В конце я сломал ему два пальца, сбил на землю и прижал древком за шею. Смерть наблюдал, но не потребовал добивания. Для него правило с проигравшим бетой касалось прежде всего претендента, который занял официальный силовой пост и затем его потерял. Я ещё не проиграл, а гамма после поражения снова остался гаммой. Через год попытка повторилась с другим мужчиной, после чего желающих проверять моё право на бронзовое копьё почти не осталось.

Почти в то же время Смерть перестал обращаться со мной у печи как с особенно способным гаммой и впервые начал работать как с равным мастером. До раскрытия я только смотрел, иногда выполняя простые операции хуже, чем умел на самом деле; теперь можно было обсуждать состав сплава, форму изделия и причину неудачи без необходимости изображать непонимание. Смерть оказался сильнее меня в нескольких практических мелочах, накопленных за собственные жизни. Он не делал один универсальный бронзовый сплав на всё подряд, а менял содержание олова и последующую доводку под конкретное изделие. Для копейного наконечника оставлял больше вязкости, чем я привык, потому что боковой удар по кости или камню ломал слишком твёрдую втулку. На топоре иначе распределял толщину возле кромки и проушины. Формы делал с более продуманным запасом металла там, где после отливки предстояла правка.

Однажды он специально отлил два почти одинаковых наконечника с немного разным составом и заставил меня бить ими по сухой кости под неудобным углом. Мой привычный вариант дольше держал острую кромку, но после нескольких боковых ударов дал трещину возле втулки. Его помялся сильнее и остался цел. Смерть показал на трещину, затем на меня и изобразил настолько довольное выражение, что никакого перевода не требовалось. Я ответил напоминанием о его плавке, которую он несколькими месяцами раньше загубил слишком сильным поддувом. После этого мы ещё долго спорили о том, что считать более позорной ошибкой.

Он не скрывал от меня ни одного приёма. Напротив, если видел, что я делаю что-то хуже, останавливал и показывал свой вариант столько раз, сколько требовалось. Я отвечал тем же. За несколько лет совместной работы наши бронзовые изделия стали ровнее, крепления экономнее, а доля откровенного брака уменьшилась. Для окружающих это по-прежнему оставалось набором отдельных действий вокруг огня и камней. Для нас впервые после Счастья снова существовала возможность не только принести технологию из будущего, но и развивать её вдвоём.

К этому времени у меня уже было две постоянные женщины. Первую я назвал Острой. Она вспыхивала быстрее большинства, мгновенно вмешивалась, если считала положение своим, и однажды прокусила ухо женщине, которая слишком настойчиво пыталась занять место возле меня. При этом опасность действовала на неё не парализующе, а наоборот: Острая первой бросалась туда, откуда остальные ещё только начинали отходить.