Вторая, Мягкая, была почти противоположной. Драки не любила, зато замечала их раньше. Если две женщины начинали слишком долго смотреть друг на друга возле пищи, Мягкая могла заранее увести ребёнка, бросить кусок в сторону или сесть между ними так, что конфликт терял смысл. Чужих детей терпела рядом с собой значительно лучше Острой, и уже через несколько месяцев половина малышей нашего сектора считала её подходящим местом, чтобы спрятаться от взрослого крика.

Сначала Острая пыталась вытеснить её. Мягкая не отвечала прямой борьбой и всё равно возвращалась. После рождения второго моего ребёнка отношения наконец устоялись: Острая получила более высокий статус возле меня, Мягкая — собственное место и такую сеть связей среди женщин, что трогать её стало невыгодно.

Детей к моменту моего отделения будет трое. Старшего сына я называл Задирой ещё до того, как он научился нормально держать длинную палку: любое новое действие он пытался повторить раньше, чем досматривал до конца. Второй ребёнок, девочка с более светлой полосой шерсти на плече, получила имя Светлая; она могла несколько минут сидеть рядом с работой взрослого, не лезть руками и только потом пробовать. Младший сын родился позже и первые годы почти не отходил от Мягкой. Ни один из них не был для меня «генетическим материалом». Смерть оценивал их совершенно иначе.

Он не относился к моим детям плохо. Наоборот, следил за ними внимательнее, чем за большинством, потому что считал потомство реинкарнатора особенно перспективным. Именно эта доброжелательность временами раздражала сильнее открытой угрозы.

На набегах я начал использовать новый статус для спасения людей. Поначалу я действовал довольно осторожно. Если Смерть собирался убить пленника, я показывал реальное достоинство: этот раньше других заметил обход, эта быстро копирует действия, тот хорошо держит ударник. Позже стал растягивать критерии. Спокойного человека я называл «надёжным», нервного — «внимательным», а мужчина, который просто удачно попал камнем, получал перспективу хорошего метателя.

Смерть обычно соглашался проверить. Ему не стоило ничего оставить человека на несколько месяцев, если другой реинкарнатор видел потенциальную пользу. Одним из спасённых стал Шрам.

Он получил кличку за глубокую старую полосу на груди. Во время захвата не показал ничего выдающегося: дрался нормально, бежал нормально, камень обрабатывал посредственно. Зато был молод, здоров и достаточно быстро понимал короткие указания. Смерть уже собирался отдать его на мясо после тяжёлого перехода, когда я заявил, что хочу проверить способность к обучению. Поэтому Шрам тогда остался жив.

Первые недели держался возле меня чаще, чем требовалось, уступал место и несколько раз приносил пищу. Потом привык, поднялся среди гамм и перестал изображать благодарность. Я был этому даже рад. Вечная преданность человеку, который однажды спас тебе жизнь, слишком хорошо работает в сказках и значительно хуже среди реальных людей. Проблему я увидел после следующего набега.

Я сохранил ещё двух, и группа снова выросла. Вечером Смерть прошёл среди своего сектора, остановился возле пожилого мужчины, который давно плохо ходил после травмы, и приказал его убить. Мужчина не сделал ничего нового. Просто теперь рядом существовали два молодых пленника, которые, по оценке Смерти, могли приносить больше пользы за ту же пищу.

Я вмешался, но аргумент оказался слабым. Старик действительно мало добывал, плохо переносил переходы и уже не размножался. Смерть показал на новых людей, затем на пищу и спросил, кого именно я предлагаю не кормить вместо него. Убедительного ответа у меня не оказалось. Пожилого мужчину в тот вечер убили.

В тот вечер я впервые понял, что мои спасения могут только переносить смерть с одного человека на другого. После этого спорить с ним только о жестокости уже не имело смысла; нужно было найти ошибку в самом расчёте.

11

Разговор начался после того, как Смерть приказал убить молодую женщину, которая несколько раз плохо справилась с переноской тяжёлых вещей и на охоте дважды испугалась раньше остальных. Она была здорова, нормально растила ребёнка и прекрасно запоминала места, но по основной шкале Смерти оставалась посредственной. Я остановил исполнителя и потребовал женщину себе.

Смерть согласился, но спросил, зачем. Я показал не её достоинства, а ошибку самого вопроса, а затем сформулировал то, к чему пришёл за последние месяцы: «Ты считаешь ртом того, кого я могу превратить в руки». Он оценивал людей по одному и тому же набору привычных задач, хотя слабый охотник не обязательно бесполезен в другой работе. Человека, который раньше остальных пугается прямой угрозы, можно поставить туда, где эта тревожность поможет раньше заметить опасность; тому, кто медленно осваивает новое, но способен часами точно повторять знакомое действие, выгоднее поручать повторяющуюся работу.

Смерть выслушал и спросил, собираюсь ли я изобретать отдельную работу для каждого плохого Homo только для того, чтобы не признавать его плохим. Это было хорошее возражение.

Я ответил, что хочу проверить практический результат, а не добиться от него согласия с моей моралью. Пусть отдаст мне несколько людей, которых уже собирается убрать. Если через разумный срок от них действительно будет меньше пользы, чем затрат на их содержание, его вывод останется в силе; если нет, придётся признать, что исходная оценка была слишком грубой.

Тогда я впервые показал ему мысль, которая позже станет главным принципом этой жизни: он считает ртом того, кого я могу превратить в руки.

Смерть рассмеялся и, если переводить его жесты нормальным русским, спросил: «Что, кастрировать тупых? Какой же ты ужасный человек. Лучше сразу убить, чем годами мучить. Я же не маньяк». Он ещё добавил, что живой мужчина всё равно будет хотеть самок, конфликтовать и тратить пищу, а запрет на размножение придётся постоянно поддерживать силой. Смерть сопровождал эту шутку настолько довольным выражением, что мне пришлось несколько секунд смотреть на него, прежде чем продолжить спор. Сам он явно считал ответ удачным, но проверку всё-таки разрешил.

Так возле меня появились люди, которых раньше я почти не замечал. Тревожного молодого мужчину я назвал Оглядышем. Он действительно постоянно оглядывался, первым отходил от незнакомого шума и хуже многих держал место, если впереди находилось крупное животное. Зато именно он раньше всех замечал движение в кустах. Второго, Широкого, Смерть не любил за медлительность. Самец был очень сильным, но каждую новую задачу приходилось показывать несколько раз. После этого он мог повторять её часами почти без ошибок. Тонкая, небольшая женщина с узкими кистями, плохо переносила тяжёлые вещи и избегала драки, зато замечала следы и мелкие изменения в растениях лучше большинства.

Никаких профессий я из них не делал. Оглядыш по-прежнему таскал воду, участвовал в сборе и держал копьё, если приходилось. Просто на стоянке его чаще ставили там, откуда нужно раньше заметить чужих. Широкий тоже охотился, но если требовалось долго таскать камень или держать тяжёлую деталь печи, выбирать более сообразительного человека было глупо. Тонкая вместе с женщинами собирала обычную пищу и иногда дралась, однако на следах я начал доверять ей больше.

Результат появился не сразу. Через несколько месяцев Смерть сам перестал считать Оглядыша бесполезным: тот поднял тревогу до подхода крупной кошки и дал детям время собраться возле вооружённых взрослых. Широкий оказался лучшим человеком для подноса руды по неудобному склону. Тонкая однажды нашла свежий след раненого копытного там, где двое мужчин прошли мимо.

Смерть не спорил с очевидным. Просто изменил оценку троих. Для него это вообще не было моральным спором: он просто увидел, что этих троих раньше оценил слишком грубо.

Именно поэтому следующий шаг предложил сам: если Удача настолько уверен в своём подходе, пусть возьмёт собственную группу и проверит систему без постоянной помощи отцовского общества. Я согласился быстрее, чем следовало бы осторожному человеку. Смерть это заметил и усмехнулся.