4

Приёмную мать я назвал Бровью: в первые дни тёмная полоса шерсти над глазами позволяла узнавать её даже среди нескольких самок одинакового размера. Очень скоро я начал различать её и без этой приметы. Бровь терпела от старшей самки удары, отступала перед двумя высокоранговыми родственницами и почти никогда не спорила с крупными самцами, но возле меня сразу становилась значительно агрессивнее, если кто-то подходил слишком настойчиво. Молодую самку она однажды преследовала через половину кормового участка только за то, что та попыталась утащить меня во время игры.

Её собственный детёныш погиб незадолго до нашей встречи. Я понял это не из одного признака. Бровь несколько недель продолжала искать что-то возле себя после резкого движения, иногда просыпалась ночью и ощупывала живот, прежде чем находила меня, а молока было больше, чем я мог выпить. Старшую самку с седой шерстью на щеках, которая регулярно вычёсывала Бровь и почти сразу начала вычёсывать меня, я назвал Седой. Именно её присутствие, вероятно, помогло мне пережить первые недели: к Брови могли приставать молодые и низкоранговые самки, но рядом с Седой желающих становилось значительно меньше.

Стая была устроена совсем не так, как группа, в которой я родился. Здесь не существовало десятка заметных семей с постоянным взрослым самцом возле двух или трёх самок. Самки оставались в окружении матерей, сестёр и дочерей, а взрослые самцы жили в общей группе и боролись за положение между собой. Один самец мог несколько дней почти не отходить от определённой самки, а затем перейти к другой. Некоторые сохраняли более устойчивые отношения с самками, у которых были маленькие дети: сидели рядом, вмешивались в драки, иногда вычёсывали их. Молодые самцы по мере взросления исчезали, а спустя время появлялись чужие.

Среди взрослых я быстро выделил двоих. Косой Клык был крупным, но почти никогда не начинал драку первым. Один верхний клык у него рос немного в сторону, и при угрозе это выглядело неприятнее, чем было на самом деле. Он позволял молодым сидеть рядом, если те не лезли к еде, иногда терпел детей у себя на спине и однажды отогнал от Брови другого самца, после чего просто сел неподалёку и больше к ней не полез. Второго взрослого я назвал Рёвом: он был моложе, легче Косого Клыка и значительно чаще напоминал окружающим о своём существовании. Рёв отбирал еду у подростков, встревал между самками, демонстративно тряс ветви и мог преследовать проигравшего после того, как тот уже отступил.

Моим главным ровесником стал Вор. Он был немного старше, очень быстро понял, что у безхвостого младенца можно отнимать мягкие плоды, и первые месяцы относился ко мне как к удобному источнику мелких развлечений. Вор дёргал мои пальцы, пробовал на вкус ухо, пытался утащить найденную мною ветку и однажды сел на меня сверху, когда я ещё плохо держался на ногах. Бровь сбросила его одним ударом. Через минуту он вернулся с другой стороны.

Язык стаи не требовал изучения с нуля. Большую часть поз, угроз, приглашений к грумингу и тревожных сигналов я уже встречал в прежних обезьяньих жизнях. Местные варианты отличались, но смысл обычно выяснялся быстро. Если самка прижимала ребёнка и показывала зубы, различия местных сигналов можно было выяснить позднее. Если несколько особей одновременно смотрели вверх и давали короткий резкий крик, я сначала уходил под ветви и только потом искал глазами источник тревоги.

Через пару месяцев я перестал быть для стаи находкой с берега. Молодые толкали меня в играх так же, как остальных. Седая могла отобрать у меня плод без всякой осторожности, а Бровь после долгого кормового дня раздражённо стряхивала меня с живота, если я продолжал цепляться, когда уже мог идти сам. Это устраивало меня гораздо больше постоянного особого отношения.

5

Чем старше я становился, тем сильнее отличалось моё тело. Хвоста не было с рождения, но сначала это интересовало окружающих больше, чем меня. Позже разница появилась в движении. На земле я всё чаще выпрямлялся, особенно когда нужно было что-то нести или посмотреть поверх травы. Долго бежать на четырёх конечностях за Вором было неудобно, зато руки оставались свободнее, когда я переносил еду. На деревьях я чувствовал себя уверенно, но способы распределять вес отличались от тех, которыми пользовались мои ровесники.

Вор приспособился к этому быстрее всех. Если игра шла по земле, он старался заставить меня бежать за ним. Если мы лазили по низким ветвям, где мои длинные руки давали преимущество, правила внезапно менялись, и он начинал кусаться. Несколько раз мы дрались всерьёз, а позже в тот же день могли сидеть рядом и перебирать друг у друга шерсть.

Вор постоянно возился с предметами: перекатывал камни, стучал ими друг о друга, иногда подбрасывал. Палки таскал в играх и во время демонстраций, но редко сохранял дольше нескольких минут. Другие молодые делали то же самое. Я не видел причин превращать это в очередной проект. В прежних жизнях среди похожих стай я уже видел, чем обычно заканчиваются такие попытки. Можно было получить отдельного хорошего ученика и даже пару подражателей, а потом ученик погибал, группа меняла участок или окружающие просто переставали повторять действие, которое требовало слишком много усилий.

Сам я пользовался предметами только для собственных нужд. Сначала брал обычные камни, которыми было удобно разбивать твёрдую пищу. Потом нашёл острый осколок и несколько дней носил его между кормовыми участками, пока Бровь не выбила из руки во время перехода. Возвращаться за ним пришлось одному. Седая увидела, что я отстал, недовольно позвала, а когда я всё-таки принёс камень, обнюхала его и потеряла интерес. Моё возвращение беспокоило её значительно больше, чем предмет, ради которого я отстал.

К двум годам у меня появилась длинная палка. Я выбрал сухую прямую ветвь чуть выше собственного роста, обломал боковые побеги и несколько дней понемногу скоблил конец острым камнем. Маленькие кисти быстро уставали, поэтому работа продвигалась медленно. Палка была намного хуже копий прежних жизней, но её конец получился достаточно острым, чтобы проколоть кожу при сильном ударе.

Палку Вор украл почти сразу. Я нашёл его в двадцати шагах: он держал её за середину, бил по кусту и явно наслаждался количеством шума. Когда я попытался забрать своё имущество, Вор отскочил, потащил палку за собой, зацепился ею за камень и упал. После этого интерес резко уменьшился. Он бросил ветвь и ушёл за молодой самкой, у которой нашёлся плод.

Никто не сделал себе такую же, и другого результата я не ждал. Когда через несколько дней я снова увидел Вора с обычной веткой в руках, он погрыз конец, несколько раз ударил ею по земле и бросил ради еды.

6

Рёв начал обращать на меня больше внимания примерно в то же время. Пока я был маленьким и почти постоянно находился возле Брови, он воспринимал меня как очередного ребёнка. Теперь я ходил отдельно, иногда приносил еду матери, носил длинную палку и слишком часто не уступал молодым самцам дорогу сразу после первой угрозы. Для взрослого этого хватало, чтобы периодически напоминать мне о разнице в размерах.

Первый серьёзный конфликт закончился быстро. Я нашёл половину крупного плода, сел возле камней и только успел откусить, когда Рёв подошёл сзади. Когда он протянул руку, я отошёл на шаг, не выпуская еду. Рёв показал клыки и сделал ещё один шаг, поэтому плод пришлось бросить. Он съел мягкую середину, остальное оставил на земле и ушёл, даже не посмотрев, как я подбираю остаток. Спорить с двадцатью с лишним килограммами мышц и клыков из-за нескольких укусов было бы глупо.

Проблема состояла в том, что Рёву нравилось продолжать после победы. Через несколько дней он прогнал меня от Брови, хотя еды рядом не было. Потом ударил Вора, преследовал его до дерева и ещё некоторое время тряс ствол снизу. Косой Клык пару раз вмешивался, но постоянно следить за молодым конкурентом не собирался. Бровь научилась уходить, когда Рёв приближался слишком возбуждённым.