У Быстрой кроме меня имелась старшая дочь, а рядом с ней чаще всего держался тяжёлый взрослый самец с широким лицом и старым шрамом на плече, поэтому я называл его Шрамом. Две другие его самки были настолько разными, что путать их не получалось даже в первые месяцы. Светлая спокойно терпела возле себя чужих детей и регулярно вычёсывала Быструю. Косая, у которой один глаз смотрел чуть наружу после старой травмы, могла ударить ребёнка за попытку приблизиться к найденному плоду и через десять минут сама полезть разбирать у него шерсть на спине. Их дети росли вокруг меня, старшие таскали малышей с места на место, вмешивались в игры и иногда получали от матерей за чрезмерное усердие.

Камни вокруг использовали без моего участия. Первый раз я увидел это с живота Быстрой, когда группа нашла остатки крупного животного. Один взрослый взял округлую гальку, несколько раз ударил ею по другому камню, выбрал один из отлетевших кусков и начал резать кожу. Работал грубо, несколько раз менял хват, но острый край получил намеренно и прекрасно понимал, зачем потратил на это время. Рядом другая самка повторила почти то же самое. Через полчаса оба отщепа лежали в грязи возле костей, а их владельцы уже ушли за остальными.

Так происходило постоянно: острый камень делали, когда он был нужен, пользовались им и почти сразу переставали им интересоваться. Хороший отщеп мог остаться возле разрезанной туши, у вскрытого толстого стебля или в нескольких шагах от места, где им скоблили кору. Иногда кто-нибудь подбирал вчерашний, если тот случайно попадался под руку, но специально возвращаться за ним почти никто не собирался. Мне такое отношение было знакомо. Чтобы после работы не бросить удачный отщеп, нужно было помнить о нём при переходе, не менять на первую попавшуюся еду и возвращаться за потерянным. Эти привычки у моей родни встречались значительно реже, чем само умение расколоть камень.

Пока моё участие сводилось к тому, что я смотрел и запоминал. Пальцы уже тянулись к хорошим камням, но тело ещё не позволяло сделать с ними ничего интересного, и вынужденная пауза меня вполне устраивала. В прошлой жизни я дошёл до яда и сложного оружия, а закончил её сам, затянув петлю на шее. После этого несколько месяцев полной зависимости от матери не казались потерей времени. У меня не было ни возможности, ни необходимости что-либо менять. Я просто рос внутри семьи, которая существовала без моих подсказок задолго до моего рождения.

2

К реке мы пришли после нескольких дней дождей. Вода здесь была всегда, и группа знала переправу: широкий каменистый участок, где в обычное время взрослому хватало нескольких шагов по дну и пары коротких переходов через более глубокие струи. Сейчас мутная вода закрывала почти все камни, а течение тащило ветки и обрывки растений. Взрослые долго ходили вдоль берега, заходили по колено, возвращались и только потом начали переправляться. Шрам прошёл одним из первых. За ним двинулись самки без маленьких детей, а затем те, кто нёс младенцев.

Быстрая посадила меня выше на живот и дважды проверила рукой мой хват. Старшая дочь шла рядом до самой воды, потом осталась на берегу со Светлой. Мать вошла в поток боком, ставя стопу между камнями и каждый раз переносив вес только после того, как находила опору. Я чувствовал, как напрягается её живот под моими ногами, и держался обеими руками. Несколько метров всё шло нормально. Потом справа раздался плеск, слишком тяжёлый для обычной воды.

Тёмная спина появилась почти у самого бедра Быстрой. Она дёрнулась назад раньше, чем я увидел голову, и длинные челюсти закрылись там, где секунду назад находилась её нога. Вода ударила мне в лицо. Мать вскрикнула, попыталась развернуться к берегу и потеряла опору. При втором броске челюсти сомкнулись на её голени, и нас обоих потащило в сторону глубокой струи.

Быстрая била свободной ногой и обеими руками хваталась за выступавшие камни. Один раз ей удалось выдернуть ногу настолько, что голова хищника показалась над водой целиком. Потом тело снова дёрнуло вниз. Я уже почти не держался. Пальцы скользили по мокрой шерсти, рот набирал воду, а мать одной рукой всё ещё прижимала меня к животу.

Она могла продолжать тянуть меня вместе с собой. Вместо этого Быстрая схватила меня под мышки, оторвала от груди и резко выбросила в сторону берега, куда течение шло по более мелкому руслу. Я пролетел совсем немного, ударился боком о воду и ушёл под поверхность. Когда снова показалась голова, мать была в нескольких шагах позади. Она смотрела в мою сторону и уже не пыталась двигаться следом.

Когда хищник развернулся, Быстрая ударила его обеими руками по морде, закричала и сама подалась к нему, хотя могла воспользоваться мгновением и попытаться выбраться на соседний камень. Челюсти снова сомкнулись, а вокруг её тела в мутной воде быстро разошлось тёмное пятно. На берегу кричали Шрам, Светлая и ещё несколько взрослых, но никто не мог добраться до неё через глубокую струю быстрее хищника. Я увидел мать ещё один раз: её плечо показалось над водой, рука ударила по поверхности, затем всё исчезло, а меня уже несло за поворотом.

3

Мой опыт помогал мало, потому что распоряжаться приходилось телом младенца. Я понимал, куда тащит течение, но короткие руки не доставали до ветки, если до неё не хватало нескольких сантиметров. Умел задерживать дыхание, но маленькая грудная клетка быстро требовала воздуха. Несколько раз вода переворачивала меня, один раз я ударился затылком о скрытый камень и некоторое время вообще не различал, где берег.

Спасло то, что основная струя постепенно разошлась между кустами. Я зацепился рукой за ветви, сорвался, затем упёрся ногой в дно и прополз ещё немного, пока вода не стала достаточно мелкой. На берег я не выбрался. Сил хватило только перевернуться на бок среди мокрой травы и начать кричать. Получалось хрипло и с паузами, потому что каждый вдох отзывался болью в груди.

Сначала на мой крик ответили птицы, затем в кустах зашуршало, раздались короткие низкие звуки, и между стеблями показалась вытянутая морда. За первой обезьяной появилась вторая, затем молодой самец. Они держались на четырёх конечностях, длинные хвосты поднимались над травой, а у взрослого при открытом рте были хорошо видны клыки. Молодой подошёл ближе, потянулся ко мне рукой и отскочил, когда я заорал громче.

За миллионы лет я несколько раз рождался и в похожих телах, поэтому само появление такой стаи меня не удивило. Были крупные наземные обезьяны, были мартышки, были жизни в совсем мелких приматах, где большая часть дня уходила на еду, бегство и попытки не свалиться с ветки. Я помнил отдельные лица, драки, детей и собственные смерти, но почти ни одну из тех жизней не считал важной для своих попыток что-либо изменить. Прогрессорствовать среди них я даже не пробовал. Можно было научить конкретную обезьяну полезному действию, иногда его подхватывали другие, но последовательность из нескольких операций обычно исчезала раньше, чем я успевал добавить к ней следующую.

Опыт прошлых жизней помогал только в общем. Я знал, что скоро начну различать этих обезьян по походке ещё до того, как увижу лицо, но сейчас передо мной были незнакомцы. Я пах иначе, выглядел иначе и не мог уйти, если кто-нибудь решит проверить странного младенца зубами.

Первой решилась взрослая самка с тёмной полосой шерсти над глазами. Она подошла, обнюхала мокрую голову, потрогала пальцами живот, отступила и примерно через минуту вернулась. Её соски были увеличены, на шерсти под одним из них засохло немного молока. Когда другая самка протянула ко мне руку, тёмнобровая резко ударила её по кисти и встала между нами.

Она ещё дважды уходила на несколько шагов, но каждый раз мой крик возвращал её. Наконец самка присела, подцепила меня рукой под живот и прижала к груди так неуклюже, что я снова получил носом по мокрой шерсти. Запах был чужим, тело тоже, но молоко оказалось настоящим. Через несколько минут я уже держался за неё обеими руками, а к вечеру она унесла меня вместе со стаей.