Его я позже назвал Бугром. На его фоне первый мой знакомый по имени Дебил из жизни проконсула выглядел почти утонченно.

4

Мать я назвал Щербатой не сразу. В первые годы она вообще казалась мне одним из самых надежных существ вокруг. Уже немолодая, она реже молодых самок лезла напрямик, почти никогда не доверяла первой попавшейся ветви и знала обходы между деревьями, которые экономили силы без лишнего риска. Несколько раз я, уже достаточно большой для самостоятельного передвижения, пытался выбрать более короткий путь, после чего обнаруживал перед собой разрыв между кронами или слишком тонкую опору, а мать спокойно проходила в стороне и смотрела на меня так, словно заранее знала результат.

По человеческим меркам я обладал знаниями, накопленными цивилизацией за тысячи лет. По вопросу «как безопасно добраться с этого дерева на соседнее» старая обезьяна регулярно была умнее. Ее поврежденный зуб я заметил во время кормления. Мы нашли дерево с небольшими красноватыми плодами, внешне напоминавшими очень мелкие груши, только кожура была толще, мякоть волокнистее и пахла одновременно медом и чем-то травянистым. Мать откусила один, повернула во рту и стала жевать только правой стороной.

Когда она раскрыла пасть шире, я увидел пробел среди крупных зубов и обломанный край соседнего. После этого начал замечать и другие признаки: жесткую кожицу она разрывала дольше, сухие семена иногда выплевывала, а особенно твердую пищу пережевывала осторожно. Так и появилась Щербатая.

Имя было грубым, но я вообще редко давал мысленные прозвища из уважения к эстетике. В первой жизни у меня были Рваный, Жирная, Мелкая и Дебил; нынешней матери еще повезло.

Вторым постоянным бедствием моего детства стал Лапа, сын самки, которая держалась рядом со Щербатой настолько часто, что я считал его чем-то вроде младшего кузена.

Лапа был младше меня и обладал патологическим интересом ко всему, что можно взять. Другие дети могли долго возиться друг с другом, гоняться по ветвям или пытаться стащить еду у матерей. Этот подбирал предметы. Сухую палочку он вертел в пальцах, кусок коры расковыривал ногтем, гладкий камешек с берега мог пронести довольно далеко, прежде чем бросить ради нового. Один раз нашел пустую скорлупу размером с половину ладони и носился с ней почти весь день, хотя внутри давно ничего не было.

Сначала я считал это просто очередной индивидуальной странностью. Потом понял, что странности вообще полезно запоминать. Именно из них иногда получались самые интересные вещи.

Бугор, наоборот, ничем интеллектуально занимательным не отличался. Он был крупнее меня, старше, сильнее и прекрасно пользовался каждым из этих преимуществ. Если хороший кусок пищи находился у более слабого родственника, Бугор мог подойти и забрать его без сложной дипломатии. Лучшее место на широкой ветке тоже обычно становилось его, если только там не сидела взрослая самка, с которой он по каким-то собственным причинам не хотел связываться. Он не был бессмысленно агрессивным. В столкновениях с чужой группой Бугор вставал впереди, при появлении крупного хищника мог задержаться ниже остальных и шуметь, пока матери уходили выше. Просто общественная собственность в его представлении заканчивалась там, где начинались его руки.

Как выяснилось позже, я зря надеялся, что каменная технология окажется вне сферы его экономических интересов.

5

Сами камни я к тому времени успел возненавидеть.

В первой памятной жизни они казались мне очевидной дорогой в будущее. Стоило расколоть подходящий булыжник, получить острый край — и дальше человеческая история почти сама выстраивалась в голове: резать, скоблить, обрабатывать дерево, потом мясо, шкуры, наконечники, нормальные орудия.

Разумеется, ничего само не выстраивалось.

За последующие жизни я пытался возвращаться к этому десятки раз. Постепенно научился хотя бы не бить куда попало. Знал, что камень должен ломаться подходящим образом, что край и угол удара имеют значение, что слишком мягкая порода дает крошево, а слишком неудобная форма делает половину человеческого знания бесполезной.

Нынешние руки тоже не были человеческими, поэтому красивое движение каменщика из учебного фильма приходилось забывать. Я устраивался устойчивее, иногда придерживал заготовку стопой или второй рукой, работал всем корпусом и старался не рассчитывать на тонкий контроль кисти там, где тело его не обещало.

Однажды мне действительно повезло. От серого камня отлетел довольно плоский кусок с тонким режущим краем. Я поднял его, осторожно провел пальцем вдоль кромки и почувствовал знакомое удовлетворение.

Несколько миллионов лет назад в первой жизни я, наверное, решил бы, что только что открыл палеолит.

Теперь просто нашел толстый волокнистый стебель и попробовал его надрезать. Работало, на мое удивление. Не как стальной нож, конечно, но значительно лучше ногтя. Я поскоблил кору, срезал несколько тонких волокон, потом принялся за палку и за несколько минут сделал то, на что зубами ушло бы куда больше времени.

Лапа появился почти сразу. Он всегда появлялся, если я делал что-нибудь странное. Младший родственник сел рядом, долго следил за движением руки, потом протянул свою. Я отдал ему отщеп тупым концом вперед. Лапа перевернул камень, ухватился ближе к острому краю, и мне пришлось хлопнуть его по пальцам, прежде чем эксперимент превратился в первую производственную травму.

Он отдернул руку, посмотрел на меня с обидой, снова взял камень, пару раз поскреб им ветку и довольно быстро потерял интерес.

Через несколько дней отщеп вообще исчез. Никто его не искал и я тоже не стал. Обезьяны, среди которых я затесался, попадали регулярно. Кого-то съедали, другие получали травмы и падали, третьи переходили в другие группы или просто терялись.

За прошлые жизни я достаточно раз убеждался, что «этим можно что-нибудь разрезать» — прекрасная причина для современного человека держать нож, но совершенно недостаточная для обезьяны, которая большую часть необходимого уже делает зубами, ногтями и руками.

Очередной каменный век продержался примерно три дня. Я даже не расстроился. Прогрессорство постепенно воспитывало во мне терпение примерно тем же методом, каким море делает гальку круглой: бесконечно бьет одним и тем же местом.

6

Настоящая причина заняться камнями появилась не из человеческих знаний, а из голода.

Сначала прекратились частые короткие дожди. Небольшой поток, возле которого мы регулярно кормились, сузился, мутная вода ушла глубже между берегами, а мягкие растения вдоль него начали желтеть. Деревья еще стояли зелеными, но привычные сочные плоды появлялись реже, и приходилось дальше ходить между кормовыми участками.

В такие периоды родня становилась менее привередливой. Мы чаще ковыряли кору, выискивали насекомых, жевали жесткие молодые побеги, ели семена, которые во влажное время оставили бы лежать. Тогда в рацион вошли штуки, которые я быстро прозвал каменными орехами.

На настоящий грецкий орех они были похожи довольно условно. Внешне скорее напоминали большую овальную сливу длиной примерно с два моих пальца, серо-зеленую, а после созревания местами буреющую. Под кожицей лежал тонкий терпкий слой волокон, от которого вязало рот, зато внутри скрывалась твердая деревянистая оболочка. Если ее удавалось раскусить, обнаруживались несколько светлых плотных долей — маслянистых, чуть сладковатых и очень сытных.

По ощущениям получалось что-то между макадамией и недозрелым грецким орехом, если оба специально вывести с целью испортить жизнь потребителю.

Молодые взрослые с крепкими зубами справлялись.

Первый раз я сжал орех коренными зубами, надавил, услышал хруст и почувствовал, как скорлупа треснула. Пришлось повозиться языком, чтобы не проглотить осколок, но содержимое того стоило.

Щербатая взяла другой, повертела, прикусила правой стороной челюсти.

Потом сместила ближе к передним зубам, снова надавила и замерла. Я видел, как напряглись мышцы вокруг челюсти.