Около десятого километра мы поднялись на небольшую гряду и увидели Белую Щеку ниже, уже без стада. На этот раз она не стала уходить. Самка опустила голову и пошла прямо на нас, быстро набирая скорость. Щёлк замешкался, Длинный отступил вбок, Острая выставила копьё и коротко выдохнула через зубы. Я оттянул её за плечо: ослабевшая добыча всё ещё весила намного больше любого из нас и могла закончить охоту одним ударом рогов.
До нас Белая Щека не дошла. Через несколько десятков шагов передние ноги сбились, она почти упала, выправилась и остановилась. Некоторое время самка стояла, тяжело дыша и глядя в нашу сторону, затем отвернулась и медленно пошла прочь. После этого случая я перестал считать арбалет бесполезным грузом.
Примерно после двенадцати километров стада уже не было видно. Белая Щека лежала в редкой траве. При нашем приближении она ещё попыталась подняться: передние ноги выпрямились, задние не удержали вес. Самка снова легла, мотнула головой и ударила рогом по земле. Когда Длинный обошёл её сбоку, я приблизился с другой стороны и закончил охоту копьём.
Пока остальные готовились к разделке, я проверил оставшуюся воду и прикинул дорогу до ближайшего знакомого источника. Запаса хватало на разделку и обратный путь. В прежние годы такой след пришлось бы бросить за несколько часов до того, как Белая Щека начала серьёзно отставать, а обычный болт с этой раной лишь потерялся бы вместе со стадом. Теперь нам хватило и воды, и времени дождаться действия яда.
Длинный поставил свою флягу в тень, прежде чем заняться тушей. Щёлк снял обвязку с плеча обеими руками и положил сосуд в траву, предварительно проверив место ладонью. Острая после возвращения отдала пустое яйцо Кисти, а через несколько дней сама ушла искать новую кладку. Даже Язык какое-то время снимал сосуд перед каждым привалом.
После этой охоты я укоротил ложе арбалета, поправил спуск, сделал новую тетиву и несколько одинаковых болтов. Обычными наконечниками почти не пользовался: с ядом мне была важнее надёжность попадания, чем большая глубина раны. Оружие всё ещё оставалось тяжёлым и медленным, но теперь за лишний вес я получал возможность довести до конца охоту после попадания, которое обычным болтом почти ничего бы не решило.
Успешная охота дала группе несколько спокойных дней и позволила мне заняться вещами, которые не помогали дожить до вечера. На каменистом склоне, где после редкого дождя вода промыла узкие борозды, я заметил небольшой красноватый кристалл. Он был полупрозрачным, с несколькими хорошо заметными ровными гранями, поэтому я остановился и поднял его. В человеческой жизни я, вероятно, назвал бы несколько возможных минералов и всё равно оказался бы неправ. За семнадцать миллионов лет точности не прибавилось. Я неплохо узнавал рабочие породы, руды и хорошие материалы для орудий, но геммологом так и не стал.
Красноватый кристалл отправился в сумку не из-за блеска: ярких камней вокруг хватало, а я собирал прежде всего то, что могло когда-нибудь оказаться драгоценным, редким или достаточно ценным для будущих обществ. До времён, когда такие камни станут менять на пищу, одежду или металл, оставались миллионы лет. Сейчас рядом со мной ходили родственники, один из которых недавно раздавил водяной сосуд собственным боком, поэтому практической пользы от находки в этой жизни я не ожидал.
Тайник находился примерно в половине дня пути от склона. Я заложил его не в этой жизни и уже не мог уверенно вспомнить, в какой именно жизни это произошло. Узкий выступ базальта закрывал неглубокую сухую щель, а три маленьких камня возле основания служили только моей подсказкой и со стороны выглядели случайно. Пришлось убрать наносы и несколько минут выковыривать плотную землю пальцами, прежде чем показалась плоская каменная крышка.
Внутри лежало около двух десятков небольших камней, и часть я уже не узнавал. Один зелёный кристалл когда-то показался достаточно перспективным, чтобы спрятать его, а сейчас я не помнил почему. Несколько красных гранёных обломков по-прежнему выглядели многообещающе. Один прозрачный кусок теперь оказался для меня обычным кварцем; я повертел его в пальцах и выбросил из тайника. Ошибки там тоже копились, просто сохранять уже распознанную не имело смысла.
Я добавил новую находку, закрыл нишу и восстановил камни. В Восточной Африке оставались сотни тайников, которые я ещё помнил; сколько успел забыть за тысячи местных жизней, определить уже не мог. Одни исчезли после смещения русел, другой накрыл оползень, несколько ниш раскопали животные. Где-то старый ориентир разрушало землетрясение, где-то поверхность перекрывали новые осадки или вулканический материал, а часть мест я находил снова через десятки тысяч лет и продолжал пополнять.
Пирамидки я искал упорнее тайников, особенно возле сухих навесов, гротов и устойчивых каменных ориентиров. За триста тысяч лет после жизни у далёкого озера мне попадалось много знакомых кладок. Почти всегда черепа уже не было или сохранившиеся кости были настолько старыми, что оставивший знак давно прожил и умер ещё множество раз.
Дважды за это время я снова рождался возле того озера, среди земель, где когда-то жил в широколицем теле. Там некоторые старые пирамидки сохранились лучше. Возле одной вместо привычного одиночного черепа лежало больше двадцати. Под другим навесом кости занимали целый участок: старые и свежие, расколотые и целые, обглоданные, крупные и маленькие. Кто-то продолжал приносить их туда поколение за поколением.
Что означали эти кучи для местных, выяснить было невозможно. Первоначальное значение могло исчезнуть уже у первых подражателей. Черепа могли приносить после смерти родича, после охоты, ради принадлежности к группе или просто потому, что так делали взрослые. Как бы они ни объясняли это сами, повторение не прекращалось: мы со Счастьем оставили знак друг для друга, а через сотни тысяч лет возле тех же камней продолжали появляться новые черепа.
В нынешней жизни свежего знака Счастья я не находил. Одна старая пирамидка стояла под сухим выступом в нескольких километрах от нашего обычного маршрута; череп рядом давно исчез. Я поправил верхний камень, проверил щели и ушёл. Для собственного ответа требовался череп тела, похожего на моё нынешнее. Тяжёлый широколицый череп соседей заставил бы Счастье искать меня среди совсем других тел.
До нового посещения этой пирамидки мы ещё раз встретили широколицых соседей возле полосы влажной земли. Они выдёргивали растения и долго пережёвывали плотные подземные части. Самый крупный взрослый имел тяжёлую нижнюю часть лица и поседевшую шерсть на плечах, поэтому в памяти он остался Седым.
Возле Седого держались четыре взрослые самки с детьми. Он не сидел вплотную к ним и не отбирал пищу, но всякий раз поднимался, когда молодой самец с края группы подходил к одной из самок слишком близко. Молодой постоянно держался на периферии, поэтому я называл его Краем. Он двигался быстрее старика и, возможно, уже мало уступал ему в силе, однако после нескольких тяжёлых шагов Седого каждый раз отходил первым, садился на прежнем месте и продолжал смотреть.
Самки при этом выбирали место сами. Одна крупная взрослая всё чаще кормилась ближе к Краю. Седой следил за ней, но не возвращал силой; он вмешивался, только когда молодой самец сокращал расстояние. Тогда старик шёл к сопернику, Край отходил, а самка оставалась там, где сидела. В прежней жизни среди такой родни я уже видел, как это происходило: старый центральный самец ещё сохранял силу, когда самки начинали проводить всё больше времени возле другого.
Среди детей выделялась маленькая девочка с клочком светлой шерсти на левом плече, которую я про себя называл Светлой. Она была младше большинства уже самостоятельных детёнышей и постоянно лезла туда, откуда её только что прогнали. Подросток отнял у неё кусок корня и толкнул. Светлая перекатилась по земле, поднялась и тут же вцепилась в его запястье обеими руками. Мать, тёмная от кистей почти до локтей, подошла через несколько секунд, оттащила дочь за талию и стала для меня Чернорукой.
