Именно такого ремонта я ему не показывал. Раньше ломались другие места, и мы укладывали там крупные камни. Сейчас он не мог поднять нужный вес и использовал то, что было доступно, но проблему выбрал правильно. Я посмотрел на Темноглазую. Она в это время вылавливала лягушку из другого кармана и никакой причины разделять моё удивление не видела.

Тихий заметил, что я смотрю, и сделал знакомый жест неуверенности: ладонь чуть повёрнута, пальцы расслаблены, короткий вопросительный звук. Этот сигнал давно использовали не только у нас. Согласие, отрицание и сомнение я встречал в разных вариантах у групп, разделённых огромными расстояниями и временем. Никакого моего великого изобретения здесь не было. Я ответил согласием и добавил знак «хорошо», который понимали в основном мои ближайшие. Тихий довольно заворчал и потащил следующий камень.

3

Змея поселилась в ловушке через несколько недель. Кривой Клык полез рукой между двумя крупными камнями, пытаясь вытащить застрявшую рыбу, и отдёрнул её так резко, что упал на спину в воду. Из щели показалась узкая голова, тело скользнуло между ветками и исчезло в траве прежде, чем кто-нибудь успел ударить.

На кисти Кривого Клыка быстро выступили две маленькие точки. Он вылизывал их, тряс рукой и становился всё тревожнее. Широкий попытался ударить веткой прямо по месту укуса, и мне пришлось оттолкнуть его.

Человеческая память немедленно предложила старый набор действий, который когда-то любили показывать в приключенческих фильмах: разрезать место укуса, высосать яд, затянуть конечность чем-нибудь потуже. Я слишком давно знал, почему делать этого не надо. Значительная часть яда уже находилась в тканях; ртом её оттуда не вынешь. Разрез добавит повреждение, кровотечение и грязь, а если во рту есть трещина или ранка, спасатель получит ещё один ненужный риск. Перетянуть руку до полной остановки кровотока тоже можно быстрее, чем помочь.

Я заставил Кривого Клыка перестать размахивать кистью, поддержал предплечье и отвёл его от воды. Через некоторое время отёк стал заметным и начал подниматься выше по предплечью.

Первые часы рядом сидели его родственники. Одна самка перебирала шерсть на плече, подросток несколько раз приносил ему плод, Широкий подходил, нюхал руку и отходил. К вечеру группа начала перемещаться к кормовым деревьям. Кривой Клык попытался пойти за всеми, сделал несколько шагов, сел и больше не поднялся. Я остался возле него, а Тихий, несмотря на зов матери, тоже не ушёл.

Темноглазая дважды звала сына с собой. Он подходил к ней, получал пищу, потом возвращался и садился рядом со мной. На второй раз она раздражённо дёрнула его за плечо, но Тихий вывернулся и снова прибежал к больному. Темноглазая сердито посмотрела на меня и ушла за остальными.

В сумке находилось несколько высушенных корней, листья, запас волокон, смола, трут и пара хороших отщепов. За предыдущие жизни я накопил достаточно опыта, чтобы отличать растения, которые действительно дают предсказуемый слабый эффект, от тех, которым хотелось приписать пользу после случайного выздоровления. Противоядия среди них не было. Я мог только уменьшить боль, помочь Кривому Клыку пить, не дать ему лишний раз двигаться и следить, чтобы ухудшение не застало нас ночью в неудобном месте.

Тихому я показал один из свежих листьев, который использовал для простых кожных повреждений, дал понюхать, провёл пальцем по краю и показал, где такие растения росли выше по влажному берегу. Он убежал и вернулся с целой охапкой, из которой примерно половина оказалась ненужной. Я отложил правильные листья в одну сторону, остальные выбросил. На следующий день он принёс уже почти только нужные. На третий — не ошибся ни разу.

Кривой Клык к этому времени выглядел хуже. Отёк держался, он почти не ел, несколько раз его вырвало. Я поил его маленькими порциями, помогал поворачивать голову, когда начиналась рвота, ночью ложился рядом, потому что температура воздуха падала и больной быстро остывал. Один раз дал немного давно проверенного растения, после которого он наконец несколько часов проспал без постоянного беспокойства.

Тихому долго сидеть без дела было тяжело. Он перебирал камни, ковырял палкой землю, пытался заглянуть в сумку и несколько раз чуть не наступил на руку больному. Чтобы занять его и одновременно сделать вещь, которую давно собирался сделать, я выбрал короткое прямое древко. Сын сразу сел напротив.

Я выровнял дерево, зачистил выступы отщепом и аккуратно расщепил один конец. Затем достал небольшой острый скол, который раньше счёл слишком маленьким для собственного оружия. Несколько раз примерил его к расщепу, изменил положение, пока режущие грани не легли так, чтобы основной удар приходился вдоль древка. В щель добавил немного размягчённой смолы, посадил камень и начал обматывать основание тонкими волокнами.

Тихий не пытался отнять работу. Это уже само по себе отличало его от большинства детей. Он смотрел на руки, потом на наконечник, потом снова на руки. Когда я временно вынул камень, чтобы поправить расщеп, сын сразу показал отрицание и ткнул пальцем в пустое место. Я вернул отщеп, закончил обмотку и дал ему копьё только после того, как крепление остыло.

Древко было ему почти по росту. Тихий сначала держал его посередине, потом посмотрел, как я беру собственное копьё, сдвинул кисть назад и осторожно ткнул остриём в землю. Через два дня Кривой Клык впервые сам дошёл до воды. Ещё через несколько дней мы догнали группу.

Большинство встретило его без особого удивления. Он исчез больным и вернулся живым; теперь можно было снова заниматься обычными делами. Сам Кривой Клык после этого чаще садился возле меня и позволял мне первым выбирать пищу, если мы одновременно подходили к небольшому источнику. Связь стала заметной, но настоящая перестройка его положения произошла позже и по другой причине. Широкий отнял копьё у Тихого.

Я увидел конец сцены. Тихий обеими руками держался за древко, Широкий тянул его на себя и явно развлекался сопротивлением ребёнка. Потом просто дёрнул сильнее, Тихий упал, а взрослый самец забрал оружие и начал рассматривать каменный наконечник. Я подошёл и показал «дай». Широкий отвёл копьё за спину.

Повторное требование он встретил оскалом и поднятыми плечами. Вокруг уже собирались наблюдатели. Для него спор перестал быть спором о вещи ребёнка. Теперь он проверял, отступлю ли я перед группой, и я не собирался давать ему такой результат.

Широкий был тяжелее, зато за миллионы лет мне приходилось драться в телах хуже нынешнего с противниками крупнее него. Когда он пошёл вперёд, я не стал бороться за захват. Ушёл от первой попытки, ударил сбоку в лицо, затем в колено, а когда он развернулся, подсек опорную ногу и навалился сверху. Он успел укусить меня за предплечье, но неглубоко. Я несколько раз ударил его лбом о землю, прижал плечом шею и не отпускал, пока сопротивление не стало заметно слабее.

Убивать его я не собирался. Когда Широкий перестал пытаться достать меня зубами, я отпустил, забрал лежавшее рядом маленькое копьё и отдал Тихому.

Через некоторое время пришлось вернуться к избитому. Губа у Широкого была рассечена, над глазом быстро росла опухоль, а на колене содралась кожа. Он встретил меня глухим рычанием, но не попытался подняться. Я промыл повреждения и обработал то, что могло воспалиться. На следующий день он хромал и избегал меня. Через несколько недель начал подчёркнуто уступать место, а ещё позже почти всегда присоединялся к моим демонстрациям против чужих самцов. Подчинение оказалось для него не причиной уйти из группы, а новым устойчивым положением рядом со мной.

Тихий всё это время не расставался с маленьким копьём. Он ещё не мог изготовить такое сам, но я несколько раз замечал, как он пальцами проверяет обмотку именно там, где видел мои руки во время работы.

4

Подозрение, что сын слишком хорошо понимает происходящее, появилось у меня раньше, чем я решился проверить его всерьёз. Я уже встречал Счастье. После этого сама возможность второго сознания, не принадлежащего эпохе, перестала быть невозможной. Поэтому однажды, когда мы сидели вдвоём возле воды, я показал Тихому несколько знаков нашего со Счастьем языка в комбинации, которую при нём никогда не использовал. Затем добавил обозначение далёкого прошлого и вопрос. Он смотрел внимательно, но не понял.