Я изменил последовательность и попробовал знак, который у нас означал прежнюю жизнь. Потом показал несколько человеческих понятий, сохранившихся только в моих руках и памяти. Результат был тем же: ребёнок пытался угадать смысл по знакомым элементам, иногда отвечал неуверенностью, иногда соглашался там, где вопроса согласия вообще не было.

Через несколько подобных проверок стало ясно, что никакого скрытого взрослого человека передо мной нет. Тихий не знал ничего, чего не мог узнать здесь. Он просто учился быстрее.

Особенно это было заметно на языке. Согласие, отрицание и сомнение были обычными и не моими. Простые приглашения, просьбы, угрозы, указания направления и пищевые сигналы тоже составляли повседневную коммуникацию группы. Но когда я соединял знакомые элементы в последовательность «там — потом — еда», большинство реагировало либо на направление, либо на пищу. Тихий через некоторое время начал ждать именно позже. Когда я менял «я дам тебе» на «ты дай мне», он ошибался, но после нескольких повторений перестал путать направление действия.

До настоящей грамматики было очень далеко. Он не мог обсуждать со мной прошлую жизнь, не задавал вопросов о смерти и не понимал половины того, что я показывал самому себе, чтобы не забыть язык Счастья. Но среди всех нынешних родственников только он регулярно пытался восстановить общий смысл длинной комбинации, а не хватался за один знакомый знак.

На фоне остальных детей разница становилась ещё заметнее. Меткий учился бросать быстрее и точнее. Шустрая лучше чувствовала отношения внутри группы. Нюхач надёжнее запоминал места. У Тихого не было одного узкого преимущества. Он слишком быстро переносил уже понятое на новую ситуацию. С медью это проявилось случайно.

В этих местах я находил самородки и раньше, ещё в нескольких предыдущих жизнях. Они попадались крайне редко: маленькие тяжёлые куски, иногда закрытые бурой или зеленоватой коркой, иногда выдававшие металл только на свежем повреждении. Однажды я показал Тихому такой кусочек, ударил по нему камнем и убрал в сумку. Обычный камень рядом выбросил.

После этого сын несколько недель таскал мне всё тяжёлое и необычное. Я получил десятки бесполезных обломков, куски железистой породы, тёмные галечки и один особенно красивый камень, который Тихий принёс особенно уверенно. Я каждый раз показывал отказ или согласие и складывал настоящие находки отдельно. Постепенно мусора стало меньше.

Первый маленький самородок он нашёл в мокром галечнике после снижения воды. Принёс, положил мне на ладонь и сразу показал вопрос. Я царапнул поверхность, увидел знакомый красноватый металл и несколько секунд просто смотрел на сына. Он довольно повторил мой жест согласия. Гальку с лицом Тихий нашёл позже, когда мы переносили камни к новой ловушке.

Она не была похожа на медь и вообще не представляла никакой практической ценности. Округлый красновато-бурый кусок лежал среди обычной речной гальки. Тихий подобрал его, отнёс в сторону и несколько минут вертел в руках. Я заметил это только потому, что он перестал помогать.

Собирался позвать его обратно, когда сын подошёл сам. Сначала ткнул пальцем мне под глаз. Потом в одну из двух ямок на камне. Повторил с другим глазом. После этого коснулся моего рта и провёл пальцем по естественной борозде ниже ямок. Я забрал гальку, повернул к свету и почти сразу вспомнил, где видел такую форму раньше.

Это была Макапансгатская галька, камень с естественными углублениями и бороздой, которые при нужном положении напоминали глаза и рот. Я посмотрел на Тихого. Он ждал реакции и снова показал сначала на мои глаза, потом на камень. Главное произошло без моей подсказки: он сам установил соответствие между настоящим лицом и тремя признаками на бесполезном камне.

Пока Тихий продолжал водить пальцем по борозде, я впервые подумал не о самой гальке, а о том, что он только что сделал. Несколько линий и ямок могли обозначать лицо, хотя самим лицом не являлись. Если знак заранее связать с предметом или жестом, ему не обязательно быть похожим на то, что он означает. Вода могла получить простой узнаваемый рисунок, пещера — другой, особь — третий. Для вещей этого уже хватало. Сложнее было с тем, что нельзя нарисовать напрямую: «я», «ты», «потом», «опасность», «ждать», «умер», «ушёл», «возможно», «почему». Но у нас со Счастьем для всего этого уже существовали жесты. Их можно было перевести в устойчивые видимые знаки.

Я вспомнил две пирамидки. Даже если их действительно сложила Счастье, по каждой можно было понять только то, что она когда-то находилась в этом месте. Я не знал, когда она была там, куда ушла, чего искала и собиралась ли вернуться. Несколько понятных нам обоим знаков решили бы эту проблему, но оставлять их сейчас было бессмысленно. Счастье не знала системы, которую я только начинал придумывать. Сначала требовалось встретиться и через общий жестовый язык объяснить ей соответствия и порядок чтения. Только после этого знак в сухом гроте мог стать сообщением, а не непонятной царапиной.

Алфавит для этого не подходил. У нас не было звуковой речи, которую стоило раскладывать на отдельные звуки. Мне требовалась запись значений: простые изображения для вещей и условные знаки для понятий и отношений. Уже через несколько минут я начал мысленно проверять самые очевидные варианты и сразу обнаружил двусмысленность. Один рисунок воды мог означать саму воду, дорогу к воде или предупреждение, что её нет. Значит, одного набора картинок будет мало; понадобятся правила сочетания. Этим можно было заниматься долго.

Сразу после названия находки я вспомнил и её примерный возраст: около трёх миллионов лет. Я помнил проконсулов примерно двадцать миллионов лет назад, первое тело, шерсть перед глазами, деревья и первые попытки понять, что со мной произошло. Между тем временем и нынешним оставалось приблизительно семнадцать миллионов лет. Я несколько раз пересчитал, хотя ошибиться было трудно. Семнадцать миллионов лет я уже умирал и рождался снова.

Число было неприятно именно своей простотой. Отдельные жизни стирались, последовательность эпох путалась, а здесь получался срок, который не зависел от того, сколько я сумел запомнить. Потом я дошёл до второй части расчёта: до моего века оставалось около трёх миллионов лет.

После уже прожитых семнадцати это было намного меньше. Ещё три миллиона лет — и появятся города, канализация, холодильники, обезболивание, интернет и возможность сходить в туалет, не проверяя сначала кусты на змей и хищников. Для обычного человека такой срок не имел практического смысла. Для меня он впервые оказался меньше того, что уже осталось позади.

Я сделал для гальки прочную обвязку из тонких волокон. Отверстия в камне не было, поэтому охватил её несколькими петлями и проверил узлы. Тихий терпел работу спокойно. Когда я надел ремешок ему на шею, он сразу взял камень в руку и снова провёл пальцем по борозде. После этого галька почти всегда оставалась при нём, а я в свободные минуты возвращался к придуманной возле реки системе знаков.

5

Другие приматы пришли к ловушкам утром. Я услышал их раньше, чем увидел: крики из деревьев шли сразу с нескольких сторон, ветви тряслись, а у воды уже плескались две крупные особи. Одна вытаскивала рыбу из мелкого кармана, вторая ломала боковую стенку, пытаясь добраться до движения между камнями.

Наша группа остановилась на подходе. Широкий поднялся выше, распушил шерсть и начал громко угрожать. Меткий почти сразу подобрал камень. Остальные взрослые тоже возбуждённо кричали, но несколько секунд никто не решался приблизиться. Потом один из чужих приматов швырнул ветку в нашу сторону, Широкий ответил камнем, и после этого обе стороны сразу перешли от угроз к драке.

Я не пытался разглядеть вид. Крупные тела, мощные челюсти, длинные конечности и достаточная уверенность в себе, чтобы спорить с несколькими австралопитеками за пищу, были более полезными признаками. Мы пошли вперёд плотнее. Меткий попал одному камнем в бок. Широкий ударил другого обожжённым копьём по плечу, не пробив глубоко, но заставив отскочить.