Сейчас хлопот вокруг хватало и без камня. Рядом с нами росли плодоносящие деревья, в рыхлой земле попадались съедобные корни, под корой старых стволов жили личинки, а вдоль воды можно было собрать столько мелкой пищи, что взрослый австралопитек редко оставался голодным надолго. Острый отщеп помогал мне там, где пальцы и зубы работали хуже, но большинство повседневных задач родня решала без него. Через несколько дней я получил особенно наглядное подтверждение.

Тушу мы нашли по птицам. Над редкими деревьями у дальнего берега долго кружили несколько крупных падальщиков, и я изменил направление раньше, чем почувствовал запах. Родня пошла следом не сразу. Темноглазая первой заметила, что я ушёл от привычного кормового маршрута, за ней потянулись двое подростков, потом остальные решили, что расходиться дальше не стоит.

Животное лежало в тени кустов на боку. Хищники ещё не успели его открыть, а живот только начал вздуваться. Я обошёл тушу, проверил глаза, мягкие ткани и запах возле разорванной кожи на задней ноге. Есть можно было, хотя долго задерживаться рядом не стоило.

Я достал из сумки отщеп, который носил уже несколько недель, надрезал кожу возле бедра и углубил разрез. Темноглазая подошла почти вплотную. Меткий, мой старший сын, сунул пальцы в кровь, понюхал и лизнул. Рыжебокая дождалась, пока я открою более мягкий участок, вырвала небольшой кусок и отошла жевать.

Несколько минут возле туши было тесно. Затем Нюхач нашёл под соседним деревом упавшие плоды, позвал остальных коротким пищевым сигналом, и интерес к мясу начал исчезать. Широкий ушёл одним из первых. Он успел выдрать кусок мягкой ткани, пожевал, бросил остаток и уже через минуту сидел у плодов. За ним потянулись самки и подростки. Меткий задержался дольше, потому что ему нравилось всё, что требовало тянуть, ломать или бить, но и он вскоре ушёл.

Я не собирался спорить с выбором целой группы. Вырезал из бедра хороший кусок без явных повреждений, завернул его в широкие листья и забрал с собой.

К вечеру мясо уже лежало над небольшим огнём на нескольких зелёных ветках. Я переворачивал его, не давая поверхности обуглиться раньше, чем прогреется середина. Запах привлёк родню быстрее, чем любые мои жесты. Рыжебокая уселась рядом и потянулась к куску ещё до того, как я решил, что он готов. Пришлось отвести её руку и показать обычное «нет». Она раздражённо цокнула, но дождалась.

Я нарезал мясо небольшими полосками. Первую съел сам, вторую отдал Темноглазой, третью — Меткому. Через несколько минут вокруг сидели почти все. Некоторые брали ещё, один подросток долго жевал, потом выплюнул слишком жёсткую часть, Широкий съел два куска и ушёл к оставшимся плодам. Никакого переворота в пищевых предпочтениях не произошло. Приготовленное мясо они сочли съедобным, местами удобным, но явно не достаточным основанием для того, чтобы завтра всем начать таскать отщепы и искать туши.

Я доел свою долю без разочарования. Если бы технологии закреплялись только потому, что их один раз хорошо показали, моя работа закончилась бы миллионы лет назад.

2

В группе нас было чуть больше двух десятков, но одновременно вместе находились не все. Несколько самок регулярно уходили с детьми к отдельным кормовым участкам, молодые самцы могли исчезнуть на день, а потом вернуться, взрослые иногда расходились после ссор и снова присоединялись, когда поблизости появлялось много еды или опасность заставляла держаться плотнее.

Я различал каждого настолько давно, что клички почти перестали ощущаться кличками. Темноглазая получила имя за тёмную кожу вокруг глаз. Рыжебокая — за буроватую шерсть на левом боку. Меткий однажды попал камнем в молодого павиана с расстояния, на котором я сам в его возрасте скорее рассчитывал бы на случайность. Шустрая, моя старшая дочь, не отличалась силой, зато удивительно хорошо чувствовала чужие отношения. Если две самки переставали сидеть рядом после утренней стычки, Шустрая замечала это раньше меня и выбирала место так, чтобы оказаться рядом с той, чья родня сейчас сильнее. Нюхач запоминал кормовые деревья и первым находил участки, где ещё оставалась пища после прохода других животных.

Они не были одинаковыми и никогда не были для меня одинаковыми. За миллионы лет детей у меня было столько, что считать их не имело смысла, но это не превращало нынешних в заменяемые тела. Я знал, кто терпеливее, кто быстрее пугается, кто первым полезет в драку, а кто попробует переждать её за спинами взрослых.

Младшего сына я долго называл Тихим. В раннем детстве он редко первым начинал возню и мог сидеть рядом со мной значительно дольше других, наблюдая за руками. Позже имя стало не совсем точным: если его что-то интересовало, он способен был часами мешать работе, таская предметы, трогая обмотки и повторяя движения. Но менять кличку я не стал.

Его мать, Темноглазая, прекрасно знала, что я выделяю ребёнка. Рыжебокая тоже знала и пользовалась этим при каждом удобном случае. Если Темноглазая садилась возле меня с Тихим, Рыжебокая через несколько минут появлялась с собственной маленькой дочерью и устраивалась с другой стороны. Иногда обе начинали груминг почти одновременно, и тогда мне приходилось выбирать, чьи пальцы терпеть на шее, а чью руку отвести. Один раз Рыжебокая слишком резко оттолкнула Тихого, Темноглазая вцепилась ей в плечо, и следующие полминуты мне пришлось разнимать двух взрослых самок, которые ещё утром спокойно кормились рядом.

Через несколько часов Рыжебокая сама подошла к Темноглазой, села чуть ниже и начала перебирать шерсть у неё на спине. Темноглазая сначала не реагировала, потом позволила продолжить, а к вечеру обе снова сидели на одном дереве. Социальные отношения группы редко требовали окончательного решения. Гораздо чаще спор заканчивался тем, что одна сторона уступала сейчас, получала что-то позже и постепенно возвращала прежнюю близость.

Моё положение тоже держалось не на одной силе. Широкий был тяжелее и в прямой борьбе мог создать мне серьёзные проблемы. Он несколько раз пытался оттеснить меня от самок и однажды заставил отойти от особенно хорошего кормового дерева. Спорить я не стал, и через час группа пошла за мной к мелкому рукаву, где я знал рыбные ловушки, а Широкий пришёл последним и встал рядом со всеми. Не нужно было постоянно побеждать его зубами, если большинство родственников регулярно оказывалось там, куда я их приводил. Рыба здесь была именно таким ресурсом.

Я строил ловушки задолго до этой жизни. В разных телах копал ямы на звериных тропах, плёл силки, устраивал простые загоны, перегораживал мелкие протоки и использовал отливы там, где до моря было недалеко. Нынешний участок просто позволял получать хороший результат с минимальными затратами.

В мелком рукаве я выложил две сходящиеся линии из камней. Между крупными кусками забил ветви, оставив воде достаточно прохода, а у узкого конца устроил небольшой карман с низким бортиком. Когда мы заходили выше по течению и шумно двигались вниз, часть рыбы уходила от ног в единственный свободный проход и оказывалась в мелкой воде, где её можно было хватать руками или прижимать палкой.

Родня быстро усвоила то, что повторялось каждый день. Камень нужно положить сюда. Ветку воткнуть между двумя другими. После сильной воды пролом закрыть. Рыбу гнать с широкой стороны. Никто не понимал гидравлику, и она им не требовалась. Достаточно было видеть, что после определённых действий в одном месте регулярно появляется еда.

Тихий таскал самые маленькие камни. Иногда приносил совершенно бесполезный кусок и сердился, когда я показывал, что тот слишком лёгкий. Иногда сам находил щель, откуда вода выбивала ветки, и долго пытался заткнуть её тем, что мог поднять.

После одного ночного подъёма воды он удивил меня всерьёз. Я пришёл к ловушке и сразу увидел, что течение подмыло край. Вода уходила сбоку, поэтому рыба получала новый выход. Пока я осматривал основание, Тихий добрался до пролома с другой стороны, принёс два небольших камня, один уронил не туда, второй прижал веткой к щели и начал натаскивать сверху мокрые листья и палки.