Всё это я замечал краем внимания, потому что искал среди чужих только одну особь. Вскоре среди них шла небольшая взрослая самка с ребёнком, цеплявшимся за шерсть сбоку. Через плечо у неё висела сумка. В правой руке она несла составное копьё с каменным наконечником.

Расстояние между нами ещё не позволяло рассмотреть лицо, но больше мне ничего и не требовалось. Счастье остановилась одновременно со мной. Ребёнок на её боку дёрнулся от резкого движения, а она уже передавала копьё в другую руку.

Я сорвался с места раньше, чем успел подумать, как на это отреагируют остальные. Счастье рванулась навстречу настолько быстро, что за спиной сразу поднялись крики обеих групп. Мы столкнулись почти посередине низины. Нынешнее тело Счастья было заметно меньше моего, поэтому она врезалась мне в грудь и обхватила руками ниже плеч. Я прижал её к себе сильнее, чем стоило, почувствовал, как она несколько раз ударила ладонью по моей спине, и только тогда ослабил хват.

Ребёнок возмутился громким криком и попытался оттолкнуть меня свободной рукой. Счастье коротко проверила его, потом прикоснулась указательным пальцем к собственному лбу и сразу к моему.

Этот жест означал простое и совершенно достаточное сейчас: я здесь, ты здесь. Он пережил пережил столько тел, что пальцы выполнили ответ раньше мысли. Я коснулся её лба, затем своего. Счастье закрыла глаза на мгновение, а когда снова посмотрела на меня, рот растянулся в той улыбке, которую нынешняя морда делала совсем не по-человечески и всё же совершенно узнаваемо.

Позади нас уже приближались взрослые. Кривой шёл первым с выставленным копьём, с другой стороны крупный самец из группы Счастья бил палкой по земле и кричал. Пришлось прекращать объятия и заниматься существами, которые ещё не знали, что два человека наконец нашли друг друга.

Первый контакт растянулся почти до темноты. Обе группы то сближались, то расходились; самцы демонстрировали зубы и плечи, самки удерживали детей ближе к себе, а несколько молодых особей постоянно пытались обойти взрослых и рассмотреть чужих. Счастье переходила между сторонами, касалась знакомых сородичей, успокаивала мать своего ребёнка жестами и голосом, затем возвращалась ко мне. Постепенно крики стали реже. Одна старая самка из её группы села рядом со Счастьем и долго перебирала шерсть на её плече; после этого обе заметно меньше реагировали на приближение чужих взрослых.

К ночи чужие отошли к своим деревьям. Счастье не ушла с ними. Её ребёнок некоторое время тянулся в сторону прежней группы и хныкал, но мать удерживала его рядом. Когда расстояние стало слишком большим, он наконец прижался к ней и затих.

Когда обе группы наконец затихли, мы устроились рядом и почти не спали до рассвета.

3

Впервые за огромное число жизней нам не пришлось строить общий язык с нуля. Мы могли спорить, перебивать друг друга, возвращаться к прошлому, уточнять время и причины, использовать имена прежних жизней и понятия, которых окружающие никогда не смогут понять. Возможность говорить оказалась настолько привычной по человеческим меркам и настолько невероятной здесь, что первые часы мы тратили её совершенно без пользы.

Счастье рассказывала, как однажды родилась в группе, где взрослые почему-то особенно любили таскать сухие ветви и почти каждый вечер сооружали из них неудобные кучи. Я долго пытался понять скрытый смысл, пока не выяснилось, что никакого смысла не было: ветви привлекали насекомых, которыми они кормились. Потом я рассказал про жизнь, в которой несколько лет пытался обучить самца сохранять хороший камень, а тот каждый раз обменивал его у более сильного родственника на еду, хотя обмена как понятия у них не существовало и второй просто отнимал предмет.

Мы смеялись тише, чем в человеческом теле, потому что нынешние гортани не давали прежнего звука. Детёныш Счастья проснулся, увидел меня рядом и немедленно полез между нами. Он долго не позволял мне касаться матери, отталкивал руку и ворчал, пока Счастье наконец не посадила его себе на живот и не продолжила разговор поверх маленькой головы.

Она рассказала о пирамидке. Череп приготовила всего несколько дней назад после смерти взрослой самки, погибшей при падении. Они проходили через этот район впервые, и Счастье выбрала сухое заметное место, потому что такие точки мы оба давно проверяли во всех жизнях. Уйти далеко группа не успела. Один из моих дымов заметили с возвышенности, потом ещё один, и Счастье несколько дней вела своих к источнику, стараясь не ломать их кормовой маршрут так же, как это делал я.

Мы долго сравнивали расстояния и поняли, что вполне могли разминуться на несколько километров, если бы я не нашёл её знак. От этой мысли мне стало настолько неприятно, что я машинально придвинул её ближе. Счастье заметила, толкнула плечом и показала знакомый жест, означавший приблизительно «уже получилось, хватит считать то, что не случилось».

Следующие месяцы оказались сложнее первой ночи. Для моей группы Счастье оставалась чужой взрослой самкой с ребёнком и непонятными вещами. Рыжая несколько раз пыталась отобрать у неё еду, один молодой самец слишком настойчиво лез к ребёнку, а Тихая явно не одобряла, что новая самка спит рядом со мной и получает доступ к лучшим местам у огня. Счастье не просила меня решать эти проблемы. Через несколько недель она уже перебирала шерсть Тихой, а её ребёнок носился вместе с местными малышами и перестал прятаться каждый раз, когда я подходил.

Его я сначала называл Прилипалой. Он действительно почти постоянно держался за мать и возмущался любым моим вниманием к ней. Однажды ночью я проснулся от того, что маленькая ладонь лежала на моей груди. Счастье спала рядом, а Прилипала каким-то образом переполз через неё и устроился между нами. Утром он снова делал вид, что меня не любит.

Сумка Счастья оказалась устроена почти как моя, только порядок внутри выдавал врача. Она ещё в человеческой жизни работала с тяжёлыми больными и экстренными состояниями; точное название специальности за миллионы лет память стёрла хуже, чем лица коллег, но навыки остались. Она помнила реанимацию, дыхательные пути, кровотечения, лекарства и слишком много способов, которыми человеческое тело может перестать работать. За следующие эпохи к этому добавились растения, грибы, смолы, способы промывать раны, удерживать края повреждений и поддерживать больное животное там, где современный врач потребовал бы оборудование, которого не существовало ещё несколько миллионов лет.

В отдельном маленьком футляре из полого стебля она носила густую тёмную массу. Снаружи стебель был покрыт поперечными насечками, чтобы его нельзя было перепутать на ощупь даже ночью. Счастье открыла пробку, не касаясь содержимого пальцами, и показала на белёсые следы засохшего сока по краю. Основой служил млечный латекс одного местного растения, от которого кожа воспалялась даже при случайном попадании; в прошлых жизнях она научилась смешивать его с соком другого ядовитого растения и подсушивать до вязкой пасты.

Я спросил, сколько сородичей она уже успела отравить случайно, и Счастье показала ноль и сразу добавила, что именно поэтому никому из них яд не давала. Один взрослый в прежней жизни попытался облизать намазанный наконечник после того, как она отвернулась. После этого я больше не задавал вопросов о распространении технологии.

Мы договорились, что я сделаю отдельный футляр и буду хранить небольшую порцию так же. Яд требовал слишком много осторожности, чтобы превращать его в групповое оружие. Даже лучшие наши копейщики понимали, что копьё нужно сохранить, но никто не гарантировал, что утром ребёнок не возьмёт наконечник руками или взрослый не попробует соскрести с него засохшую массу зубами.

С остальными технологиями мы были щедрее. За несколько лет выбрали пятерых взрослых, которым можно было доверить составные копья. Никого не обучали с нуля только ради количества. Сначала человек должен был доказать простую вещь: если хорошее оружие перестало быть нужным прямо сейчас, оно не перестало существовать. Кривой уже отвечал этому требованию. Ещё двое взрослых носили огнеупрочнённые копья месяцами и возвращались за ними после кормёжки. Четвёртый долго наблюдал за моим оружием, пока однажды сам не поднял забытое древко и принёс владельцу. Пятого выбрала Счастье после того, как он при нападении гиены не бросил копьё ради камня, а продолжал держать остриё между хищником и ребёнком.