Совсем иначе вёл себя Кривой, молодой взрослый с когда-то сломанным пальцем на правой кисти. Он не отличался особой силой, зато однажды вернулся почти на полкилометра за копьём, забытым возле места кормёжки. После этого я сделал ему составное оружие. Ещё три таких копья получили взрослые, которые уже доказали, что способны носить полезную вещь после того, как непосредственная необходимость исчезла. Это было главным условием. Изготовить новое копьё я мог за несколько дней; смириться с тем, что кто-то бросил его ради горсти плодов, было намного труднее.

Старая Тихая держалась с молодыми самками и знала кормовые места лучше любого в группе. Она почти никогда не ввязывалась в драки, но стоило ей первой двинуться к воде или подняться на склон, как за ней постепенно уходили остальные. Молодая Рыжая, наоборот, могла полдня спорить за место возле хорошего дерева, зато её маленький сын совершенно спокойно сидел у меня на коленях, пока я перебирал его шерсть и вытаскивал колючки. Эти несколько родственников составляли ту часть группы, поведение которой я мог предсказывать хотя бы чаще, чем через раз.

Сумка оставалась моей личной причудой. Родня давно поняла, что в мягкой перевязи удобно переносить плоды или куски мяса, и иногда позволяла мне надеть простую петлю на плечо, если предстояло нести еду. Потом содержимое съедалось, и сама вещь почти неизбежно оказывалась на земле. Они не держали в голове постоянную ценность пустого контейнера. Я носил сумку постоянно, так же регулярно, как собственное копьё. В ней лежали жилы, несколько порций смолы, маленькие куски обсидиана, сухой трут, твёрдый ударник для огня и тщательно завернутые листья и корни, свойства которых я проверял в десятках прежних жизней. Запасы постоянно менялись: что-то высыхало, что-то кончалось, что-то приходилось заменять более свежим. Смысл был не в конкретной траве, а в том, чтобы нужная вещь оказалась рядом раньше, чем понадобится.

Я давно держал в сумке запас на случай будущих травм, болезни или поломки оружия, но в тот день она понадобилась для совсем другой работы. Мы переходили между двумя кормовыми участками вдоль старого русла, когда Большой задержался у зарослей с мелкими плодами. Он отставал и раньше, поэтому первые тревожные крики я воспринял как обычное раздражение тех, кому пришлось ждать. Потом из кустов донёсся другой звук: короткий хрип, удар ветвей и тяжёлое рычание, после которого ближайшие взрослые одновременно отступили к деревьям.

Большой выскочил из зарослей на нескольких шагах от меня. На левом боку уже темнела кровь, но он ещё держался на ногах и пытался развернуться к тому, что шло следом. Кошка показалась почти сразу. Она была заметно крупнее любого из нас, с тяжёлой передней частью тела и длинными верхними клыками, которые открывались, когда губа оттягивалась в рычании. Я видел таких хищников в прежних жизнях и слишком хорошо представлял, что происходит, если они успевают прижать добычу передними лапами.

Кривой и ещё двое копейщиков оказались рядом. Мы выставили древки, но Большой поступил именно так, как поступал всю жизнь: вместо того чтобы отступить к нам, он схватил толстую ветку и пошёл навстречу кошке. Первый удар пришёлся по морде и заставил её дёрнуться, но второй Большой нанести уже не успел. Хищник рванулся вперёд, сбил Большого грудью и лапами, а затем вся тяжёлая масса легла на него. Крик оборвался почти сразу.

Мы могли ранить кошку. Возможно, если бы одновременно полезли все, даже заставили бы её бросить добычу. Большой от этого не ожил бы, а один неудачный бросок хищника добавил бы к нему ещё кого-нибудь. Я удержал Кривого, который уже начал обходить сбоку, и медленно отвёл группу к деревьям. Кошка несколько раз поднимала голову, следила за нами и возвращалась к туше.

Вернулись мы только ближе к вечеру, когда запах крови уже собрал первых птиц, а хищник ушёл. От Большого осталось достаточно, чтобы узнать его без труда. Я долго сидел рядом, отгоняя мух от собственной морды, затем достал обсидиановый отщеп и начал отделять голову.

Работа была неприятной, но не новой. За миллионы лет я готовил черепа и из более свежих тел, и из тех, которые успевали пролежать несколько дней. В какой-то момент я поднял освобождённую голову за нижнюю челюсть и увидел знакомый широкий лоб, сломанный когда-то край зуба и пустой взгляд. Память совершенно некстати выдала сцену из «Гамлета».

Бедный Йорик у меня получался волосатым, тяжёлым и при жизни не умел шутить, зато легко полез бы с палкой на саблезубую кошку. Я вспомнил, как Большой однажды притащил мне округлый кусок базальта и долго совал в руки, явно довольный находкой. Камень не годился ни для резания, ни для колки, ни даже как хороший ударник. Я несколько раз бросал его в сторону, Большой возвращал, пока наконец не унёс сам и не расколол им орех. В другой день он вырвал детёныша Рыжей из-под ног разъярённого свиноподобного зверя, получив глубокий порез на бедре. Смелости у него всегда было больше, чем понимания последствий, и теперь это соотношение наконец стало окончательным.

Череп я унёс с собой. Через два дня, когда ткани удалось очистить достаточно хорошо, обжёг его над огнём, снял остатки и положил в сумку так, чтобы кость не пачкала лечебные запасы. Место для пирамидки я присмотрел ещё раньше: небольшой сухой подъём возле заметного издалека обнажения светлого камня, куда чужая группа могла подняться без особого риска.

Когда я добрался до вершины, место для третьего знака оказалось уже занято: там стояла пирамидка. Я узнал принцип раньше, чем подошёл вплотную. Несколько камней были уложены слишком аккуратно для случайной осыпи, а сверху лежал подготовленный череп. Кость потемнела от огня. Когда я наклонился, от неё ещё шёл слабый, но совершенно узнаваемый запах свежего дыма.

Сумку я снял так резко, что она ударила по бедру. Несколько мгновений просто держал найденный череп обеими руками, проверяя обожжённую поверхность, хотя никакая дополнительная проверка уже не требовалась. Обычный гоминин не строил такие пирамидки и не готовил для них черепа. Счастье была здесь недавно.

Собственный череп я положил рядом с её. Если она вернётся к знаку, то сразу увидит ответ. Потом долго осматривал склон, старые следы в мягких местах и примятые ветви у прохода, но группа могла уйти в десятке направлений. Преследовать её по следам через несколько дней было почти бессмысленно.

Оставался другой вариант: сделать так, чтобы Счастье сама могла заметить меня издалека.

2

Следующие недели группа кочевала почти как прежде, только я начал выбирать кормовые места так, чтобы каждый новый переход расширял район вокруг найденной пирамидки. Тихая несколько раз пыталась увести всех к привычным зарослям, и мне приходилось направлять движение к другим участкам, где пищи было не меньше. На хороших возвышенностях ночью я поддерживал костёр ярче обычного, а днём добавлял зелёные ветви и влажную траву, поднимая густой столб дыма.

Родне эта затея нравилась только вечером. Тепла было больше, хищники держались дальше, а лишний свет никому не мешал. Дневной дым быстро надоел всем. Глаза слезились, детёныши кашляли, Тихая несколько раз демонстративно уводила молодых самок подальше, а Кривой однажды принёс мне сухую ветку и тут же выдернул её обратно, когда понял, что я собираюсь накрыть её зеленью вместо нормального горения.

Я продолжал, потому что другого способа сообщить о себе на несколько километров вокруг не было. Иногда дым поднимался почти вертикально, иногда ветер размазывал его над поймой. Несколько раз я замечал далёкие тёмные полосы и напрасно менял маршрут, пока не выяснялось, что горит сухая растительность или кто-то из животных поднял пыль на открытом участке.

Чужую группу мы увидели в конце одного дневного перехода. Сначала на противоположном краю низины появились два взрослых, которые остановились, заметив нас. Потом из кустов вышли самки с детьми и ещё несколько самцов. Наши сразу собрались плотнее. Кривой снял копьё с плеча и перехватил удобнее, остальные копейщики сделали то же, а Тихая уже подталкивала молодняк к деревьям.