Но вместе с тем он видел и другое: там, в задних рядах, глухой ропот и беспокойное движение не прекращались. Казалось, там не хотят его слушать. Порой Арам наталкивался на холодный, а то и просто враждебный взгляд. Мелькнуло насмешливое и, как всегда, пьяное лицо инженера Кулля… Радуется! Что ж, это понятно… Но что творится сегодня с некоторыми из рабочих, с женщинами? Неужели с ними заодно и Розанна?

Арам нашел Розанну взглядом. Вот она, среди женщин в задних рядах, рядом с нею Сато. Лицо Розанны — как, впрочем, и все другие лица — осунулось. Ей сейчас тоже, конечно, не сладко: надо думать, как накормить Сато и Кнарик. Но неужели она заодно с теми, кто ждет помощи от англичан? Быть не может!.. Арам всмотрелся в Розанну. Глаза их встретились, и она сочувственно кивнула ему. Арам почувствовал прилив бодрости. Замечательная она женщина, его Розанна, настоящий друг!

Ропот в задних рядах между тем становился громче, волнение усиливалось. Вдруг резкий женский голос прорезал воздух:

— Мужчины только и знают, что политику да войну, а о том, чтоб кормить своих голодных детей и жен — не позаботятся!

Раздался другой голос:

— Может быть, англичане нам в самом деле помогут? Они, говорят, народ культурный — не чета туркам, и нас не обидят.

Кто-то громко выкрикнул:

— Надо нам звать на помощь англичан!..

Юнус стоял, стиснув зубы: он чувствовал, что еще мгновенье — и волна этих настроений увлечет за собой немалую долю собравшихся здесь людей.

Он не выдержал и сам крикнул с места:

— Долой агитацию, которая вносит рознь в нашу братскую семью и ослабляет фронт!

Его поддержали со всех сторон:

— Долой предателей, которые хотят отдать Баку англичанам!

— Да здравствует РСФСР!

— Наш город — только для Советской республики и больше ни для кого!

Один за другим выступали члены ячейки и промыслово-заводского комитета против «приглашения англичан», но в задних рядах все не унимались.

— Хлеба! — упрямо роптали там. — Хлеба!.. Англичане дадут нам его сколько угодно!

Арам, подняв руку, пытался восстановить тишину — тщетно. Пытался перекричать — тоже тщетно. Страсти разгорелись. Казалось, еще немного — и в ход пойдут кулаки. Стало ясно, что в этих условиях продолжать спор невозможно.

Арам оглядел собравшихся испытующим взглядом, словно хотел убедиться, что апшеронцы не подведут, и решился на острый ход:

— Хватит нам, товарищи, спорить! Давайте голосовать!

Студент-эсер принял вызов:

— Кто за то, чтоб пригласить англичан на помощь, получить от них вдоволь хлеба, — прошу поднять руки!

Поднялось немало рук, главным образом женских.

— А кто за то, чтобы в наш советский Баку империалистов-англичан не допускать? — крикнул Арам, едва закончился подсчет голосов. — Хлебом поможет нам Россия!

Снова поднялись руки. Арам нахмурился: на первый взгляд почти столько же рук, сколько было при вопросе студента-эсера. Но голоса подсчитали, и складки на лбу Арама разошлись: большинство!

Меньшевик, студент-эсер и офицер-дашнак сползли с трибуны, уныло побрели к выходу. Вслед им неслись насмешливые возгласы и свист.

Не в первый раз покидали подобные гости эту старую вышку-трибуну, уйдя ни с чем: так было ранней весной, незадолго до мятежа, когда мусаватисты хотели переманить на свою сторону рабочих-азербайджанцев; так было год назад во время споров с мусаватистами о присоединении промыслового района к городу; так бывало не раз и в более давние времена; так случилось оно и сейчас… Казалось, можно было торжествовать победу, но лицо Арама снова стало озабоченным и хмурым: да, здесь, на «Апшероне», предатели получили отпор, большевики победили, но все же митинг показал, что агитация предателей пустила корни. Кто знает, как пройдут митинги на других промыслах?..

Опасения Арама были справедливы.

Голод гулял по рабочим кварталам. Людей мучила жажда, возникали эпидемии — город был отрезан от источников доброкачественной воды. Гул артиллерийского огня доносился с фронта, заглушая и без того редкие теперь заводские гудки. С каждым днем все плотнее сжимали город кольцом германо-турки и банды мусаватистов. Страх возможного поражения подтачивал силы рабочих.

И вот, если послушать меньшевиков, эсеров, дашнаков, из-за моря готовы прибыть на помощь английские войска и пароходы, груженные хлебом и продовольствием, и город будет спасен от всяческих бед. Нелегко было измученным людям устоять против этих провокационных посулов, и часть рабочих поддалась обывательским настроениям, дала себя запутать, обмануть и увлечь контрреволюционерам: на митингах стали голосовать за предательские предложения о «приглашении на помощь» англичан.

Развернулась жесточайшая борьба по вопросу об этом «приглашении» и внутри Бакинского совета.

Две недели шла эта борьба, пока наконец контрреволюционному блоку не удалось получить большинство и протащить в Совете резолюцию «за приглашение».

Жалкое это было большинство — всего двадцать три предательских голоса! — но они решили дело: оставшись в меньшинстве, бакинские большевики в Совнаркоме сложили с себя полномочия. Власть захватил антисоветский блок меньшевиков, эсеров и дашнаков. Их вожаки, совместно с представителями изменившего советской власти командного состава Каспийской флотилии, организовали «правительство», высокопарно названное ими «Диктатура Центрокаспия». Едва придя к власти, они немедленно обратились за «помощью» к англичанам.

Долго в эту ночь не ложились спать апшеронцы.

Ночь была душная, людей тянуло на воздух, рабочие собирались подле жилищ, курили, спорили, не могли наговориться.

Много было недоумений и сомнений. Как могло так случиться, что советской власти больше нет? Не поспешил ли Совнарком уйти от власти? Может быть, следовало еще бороться? И все, как один, чувствовали, что стряслась беда.

Юнус бродил по промыслу мрачный.

— Другие дали себя уговорить врагам, а я, дурак, дал себя уговорить своим же друзьям и нянчился с этими желонками, в то время как каждый честный молодой рабочий дрался на фронте! — сказал он с досадой Араму.

Арам принял упрек на свой счет: ведь и он тоже настаивал, чтобы парень остался на «Апшероне».

— А про ногу свою больную ты, наверно, уже забыл? — спросил он.

Юнус махнул рукой.

— Пусть бы я ее совсем потерял — жила бы только наша советская власть, наша Коммуна!

Коммуна!

С какой болью отзывалось теперь это слово в сердце Юнуса! А ведь еще недавно, за столом у Арама, провозглашали он и его друзья здравицу за Коммуну — чтоб всюду она побеждала и торжествовала. И что же стало с их страстной мечтой? Сколько лишений было перенесено рабочими людьми, сколько рабочей крови пролито было во время подавления мусаватского мятежа, сколько людей погибло под Кюрдамиром, Геокчаем, Шемахой, сколько погибло людей, оказавшихся в турецком тылу, — среди них, возможно, и такой замечательный человек, как Газанфар! Сколько гибнет сейчас здесь, под стенами Баку, и всё, видать, напрасно!

Но трубка Арама спокойно попыхивала в темноте.

— Нет, — возражал он Юнусу, — не напрасно!.. Коммуна наша продержалась четыре месяца, окруженная столькими врагами! Люди наши показали, что могут крепко бороться за советскую власть: на фронте они внесли свою долю в борьбу Советской России с интервентами — отвлекли на себя известную часть немцев и турок; а с тыла дали России почти сто миллионов пудов нефти — это кое-что да значит!.. Неужели все это не стоит наших лишений, нашей крови? Стоит, Юнус, стоит!.. И я уверен, что придет время и трудовой народ высоко оценит эти лишения, эту кровь!..

Долго в ту ночь говорили Арам и Юнус, и когда рассеялся мрак и раннее солнце коснулось черных вышек «Апшерона», все предстало перед Юнусом в ином свете: нет, еще не все погибло — нужно продолжать борьбу!

Сюда, на эту приморскую пыльную площадь, обычно заставленную высокими штабелями досок, заполненную лотками с арбузами, дынями, свежей рыбой, привезенной с моря на парусниках, стали стягиваться отступающие советские вооруженные силы — красноармейцы, боевые дружины большевиков, отряды вооруженных рабочих, а вместе с ними актив бакинской большевистской организации и ее руководители — Шаумян, Азизбеков, Джапаридзе, Фиолетов. Кто знает, быть может, придется эвакуироваться морем в Астрахань, с тем чтоб, укрепив там свои силы, вновь вернуться сюда и вырвать Баку из рук продавшейся Антанте «Диктатуры»? Петровская площадь и прилегающие к ней кварталы стали маленькой большевистской республикой среди царства торжествующей контрреволюции. Напасть на такую республику и разгромить ее у «Диктатуры» не хватало сил.