Увлечение кино явно мешало школьным занятиям Нинель, она стала лениться, небрежно, наскоро делала уроки и спешила во второй, а то и в третий раз посмотреть понравившуюся картину. Это немало огорчало Баджи. При желании девочка могла бы учиться на «отлично». Она смышленая, начитанная, у нее прекрасная память. Вдобавок, ее избавили от работы по дому — сиди за книгой и учись! И Баджи дивилась нерадивости Нинель, и порой удивление ее переходило в раздражение и гнев: слишком легко дается все нашим дочерям — не мешало бы почаще напоминать этим лентяйкам, как тяжело давались знания их матерям!

— Не могу понять, не все ли равно: два дэ в треугольнике или три? — восклицает Нинель в ответ на упреки матери.

Баджи с жаром объясняет дочке, как ей понадобится все это в будущем, говорит о пользе геометрии, забывая, как сама ненавидела все эти а-бэ-цэ: у матерей, видно, своя правда.

— Сейчас не время утыкать нос в учебники — война! — изрекает Нинель.

— Именно сейчас долг каждого школьника учиться как можно лучше. Смотри, если не возьмешься за ум, тебя в конце концов выгонят из школы.

— Невелика беда — уйду в армию!

— Сначала надо вырасти!

— Тетя Фатьма говорила, что Абаска ушел на фронт, когда ему едва исполнилось семнадцать.

— Но не четырнадцать же!

— Я видела фильм, где мальчик лет десяти попадает на фронт… — Нинель делает паузу. — Странная ты у меня, мама: в Ленинграде восхищалась нашими смелыми ребятами, а сейчас ведешь себя совсем по-другому.

— Прекрати болтовню и сейчас же садись готовить уроки! — говорит Баджи в сердцах.

Но тут же задумывается: а как бы поступила она, Баджи, если б дочке было сейчас не четырнадцать, а семнадцать лет, как Абаске? Благословила бы она свою Нинель на подвиг? Пли хитрила бы с ней и с собой, выискивав благовидные предлоги, чтоб удержать Нинель дома, и оправдывав себя тем, что война уже отняла у нее любимого мужа?..

— Напрасно ты коришь свою дочку, — как-то сказала ей Телли. — Нинелька — хорошая девочка, а в том, что она жаждет подвигов, нет ничего удивительного, — это так на нее повлиял Ленинград. А вообще-то она — вся в тебя! Не ты ли еще в техникуме, в стрелковом кружке, вечно твердила про воинственную Хеджер, восхищалась ею? Вот и дождалась, что дочка твоя хочет стать советской Хеджер. Как говорится: что положишь в котел — то и сваришь!.. — Довольная своим заключением, Телли миролюбиво добавляет: — Никуда, впрочем, твоя Нинелька не убежит — можешь спать спокойно!

Чингиз сознавал, что критиковали его пьесу в какой-то мере справедливо, и много месяцев томился над рукописью, исправляя и дорабатывая ее. Но успехи были незначительны.

Приложил к ней руку и Скурыдин, но тоже без особого результата. Чингиз пытался привлечь в соавторы писателя профессионала, по серьезные драматурги отклоняли его предложения, другие же оказывались не многим талантливей, чем автор.

Как раз в эти трудные для Чингиза дни объявлен был республиканский конкурс на лучшую пьесу. И тут вконец озлобленный неудачами Чингиз решился на дерзкий шаг: бравируя лестным отзывом того, кого он называл своим тестем, он правдами и неправдами добился, что его детище, хотя и с пространными оговорками, было отмечено членами жюри.

Оставалось воспользоваться своим положением в комитете и включить пьесу в репертуарный план, а затем, невзирая на протесты многих работников театра, продвинуть ее на сцену…

На общественном просмотре спектакля было людно — привлекало название: «Наши дни». Явилось много народу с заводов и промыслов.

Пришли посмотреть спектакль и Юнус с Сато. Юнус, правда, долго колебался, идти ли, — как всегда, дел на промысле по горло! Но все же решился: нельзя, в самом деле, «все нефть да нефть»!

До начала спектакля Чингиз в черном костюме, с цветком в петлице, расхаживал но фойе и в проходах партера, самодовольно пощипывая усики, улыбаясь друзьям и знакомым, заполнившим но его приглашению три лучшие ложи.

Но вот и «Наши дни»… На сцене ходили, разговаривали, завязывали какие-то отношения, а в зрительном зале между тем зрело недоумение: мало кто представлял себе жизнь в наши дни столь легкомысленной и пустой. В зале присутствовали и военные, уже успевшие испытать все тяготы фронта. Как могли они без досады смотреть на то, что изображало их, фронтовиков, как в кривом зеркале?

Сходное чувство волновало и Юнуса. В кои-то веки вырвался он с промысла в театр, и вот что он видит! Неужели хоть одна из этих женщин похожа на его сестру, работавшую в госпитале? Или на его жену Сато, стремящуюся сделать все для отдыха нефтяников, подбирая им хорошие книги, организуя спектакли и концерты?

Насупившись, сдвинув брови в одну полоску, — как всегда, когда он бывал чем-нибудь недоволен, — сидел Юнус рядом с Сато, не покидая кресла даже во время антракта. Он корил себя, что не спросил у сестры, стоит ли смотреть спектакль. В другой раз надо быть осмотрительней. А сейчас незачем зря тратить время, пора уходить!

Мало-помалу, не дожидаясь конца спектакля, стали покидать свои места и другие. Из-за кулис Баджи видела, как в зале то тут, то там, стыдливо пригнувшись, одна за другой, скользят фигуры к выходу…

Обычно после общественного просмотра следует обсуждение спектакля, но Чингиз, поняв, что его ожидает, предложил, за поздним временем, отложить обсуждение на один из ближайших дней. Те немногие, кто еще оставался в зале, легко приняли его предложение и заторопились к выходу.

Традиция предписывала автору устроить банкет для участников спектакля после премьеры, но Чингиз, уверовав в успех своего творения, поторопился подготовить в соседней столовой встречу уже ко дню просмотра. Кое-кто из приглашенных несмело заметил, что сейчас, пожалуй, не время для этого, по Чингиз поспешно заверил, что его друзей ждет всего лишь скромный товарищеский ужин. А тут еще разнесся слух, что завсегдатай театра и друг Телли Мовсум Садыхович прислал в подарок к ужину ящик вина. Как же можно было отказаться сесть за красиво накрытый стол, составленный из ряда столиков, за которыми актеры и театральные служащие обедали обычно по карточкам?

Тамадой избрали Чингиза — для таких случаев он самый подходящий человек. И первое слово он дал Скурыдину: его друг — критик, ему и карты в руки.

Чего только не говорил Скурыдин, удивляя всех своим азербайджанским языком! Восторженно отзываясь о талантах писателей Азербайджана, он приветствовал рождение нового драматурга, хвалил «Наши дни» — пьесу, продолжающую, по его мнению, славные традиции классиков азербайджанской драматургии.

Баджи слушала и удивлялась.

Скурыдин задал тон, а ужин и вино Мовсума Садыховича довершили его старания: полились хвалебные речи. И Баджи с унынием подумала: «Неужели только для того устраивают банкеты, чтоб льстецы приятно щекотали самолюбие виновника торжества, а аплодисменты укрепляли в нем уверенность в собственных добродетелях и талантах?»

Поднял бокал и Мовсум Садыхович — ящик отменного золотистого садиллы давал ему на это право.

Мовсум Садыхович заговорил о своей любви к театру, о давней симпатии к данному коллективу, мастерство которого особенно порадовало его в сегодняшнем спектакле.

— Перед моими глазами еще и сейчас, как живая, стоит Зумруд в исполнении нашей замечательной Телли-ханум, одной из самых талантливых актрис Азербайджана! — проникновенно закончил он свою речь, вперив в Телли восхищенный взор.

Раздались одобрительные возгласы, рукоплескания. Баджи и Гамид понимающе переглянулись. Да, Телли поистине создана для таких ролей — несмотря на пошлый текст пьесы, она сумела создать живой, даже яркий образ. Талантливая она, эта Телли, что ни говори! Сидит сейчас во главе стола, разрумянилась от похвал и вина, растрепала свою челку. Хорошенькая, моложавая. Приятно на нее смотреть!

За столом все шло своим чередом. Один оратор сменял другого, тост следовал за тостом, звенели бокалы. Иногда казалось, что поток славословий иссяк, но тамада неизменно находил кого-нибудь, готового с бокалом в руке поздравить театр и драматурга с творческой победой.