Арам остановил ее.

— Почему ты не хочешь жить у нас? Разве мы тебя обидим?

Баджи молчала. Ей было стыдно: вот как она отвечает Араму на его доброту к Юнусу, к Саше, к ней!

— А у тети Марии разве тебе будет плохо? — спросил Саша.

Баджи хотелось броситься к Саше, ответить:

«Хорошо!.. Буду жить у тети Марии, буду ей дочерью, буду для нее все делать — помогать в детском саду, стирать, убирать, мыть посуду».

Но сердце ее было в тисках обиды.

— Ни к кому я не пойду, — упрямо повторила она.

Ее стали упрашивать Розанна и Сато.

— Ни к кому я не пойду! — со слезами в голосе твердила Баджи.

— Да чего вы с ней нянчитесь? — крикнул Юнус. — Пусть идет куда хочет! Научилась у дядюшки презирать нас! Такую сестру я знать не желаю!

Гнев пылал в глазах Юнуса, брови сдвинулись в одну темную полоску. Арам и Газанфар встретились взглядами и поняли друг друга. Да, сейчас разговаривать с Юнусом бесполезно!

Баджи направилась к двери.

— Надо ее проводить, — сказала Розанна.

— Сама дойдет — ничего с ней не случится! — буркнул Юнус.

На кого был он зол? На сестру, не хотевшую с ним разлучаться? На самого себя — за то, что отпустил сестру жить к чужим людям? На злую судьбу, не желавшую дать ему выполнить клятву?

В дверях Баджи обернулась.

— Прощайте… — тихо сказала она, стараясь не смотреть на Юнуса.

Все, кроме брата, ответили ей.

— Приезжай к нам, Баджи, хоть в гости, — сказал Арам вставая.

— Почаще приезжай! — тепло добавила Розанна.

А Сато закивала головой, словно хотела сказать: помни, Баджи, мы с тобой друзья!..

Когда дверь за Баджи затворилась, наступила долгая тишина — каждый был занят мыслями о происшедшем.

Неожиданно Газанфар спросил:

— А как у тебя, Юнус, с ногой?

Юнус небрежно ответил:

— Давным-давно все прошло!

Розанна усмехнулась:

— Как же это «давным-давно», если ты до сих пор ковыляешь? Да вот и сейчас — полюбуйтесь!.. — И она указала под стол: на полу валялся сапог Юнуса, снятый с больной ноги.

Юнус метнул на Розанну недовольный взгляд: любят женщины совать свой нос куда не следует!

Но Газанфар решительно заявил:

— С такой ногой идти в поход нельзя! Она у тебя разболится в тот же день, как тронетесь, и ты станешь только обузой для других. Найдется для тебя работа и на «Апшероне»!

Юнус пытался возражать. Тщетно! Разке такого человека, как Газанфар, переспоришь? Пришлось Юнусу покориться.

Газанфару стало жаль его.

— Читал я где-то… — начал он. — Жил один добрый народ, искусно строил красивые дома, дворцы, города. А соседний злой царь хотел эти дома, дворцы, города разрушить и сжечь дотла. Ну и пришлось народу доброму строить, держа в одной руке молоток, а в другой — меч.

— И народ тот добрый, надо думать, победил? — вставил Юнус.

— Разумеется, победил! Не может не победить народ, если в борьбе с врагом молот и меч будут у него действовать в согласии.

— Так ли тебя понимать, что один, вроде Саши, должны сейчас воевать, а другие, вроде меня, работать? — спросил Юнус.

— Именно так! Алеша Джапаридзе прямо говорит: бакинские рабочие должны одной рукой бороться со всеми контрреволюционерами и турецкими империалистами, а другой добывать необходимую для всей России нефть.

— Ну, если так… — Юнус повернулся к Саше. — Обещай мне, Сашка, что будешь воевать не только за себя, но и за меня!

— Обещаю! — серьезно ответил Саша.

— Тогда и я тебе обещаю работать не только за себя, но и за тебя! — завершил Юнус удовлетворенно.

Они ударили по рукам.

А Баджи между тем одиноко брела к вокзалу в досаде на себя и на весь мир.

В голове у нее роились мысли. Что это еще за немцы и турки? Из-за них, проклятых, она снова разлучена с братом. Турок она уже видела однажды — пленных. А немцы — что за люди?

Проходя мимо мясной лавки, Баджи увидела в дверях мясника и, вспомнив жилистую баранину, зло усмехнулась: «Перина шахской жены!..»

Вот обманщик проклятый — всучил падаль вместо баранины! И чего это люди так много лгут? Лгал Шамси, лгал Хабибулла, лгали Ана-ханум, Ругя, Фатьма. Лгала частенько и она сама… Неужели обманывает ее брат Юнус?

— Баджи! — услышала она вдруг позади себя голос

Сато.

Баджи ускорила шаг.

— Баджи!.. Остановись!.. — раздался вслед голос запыхавшейся Розанны.

Баджи стало стыдно. Она остановилась.

— Как все нехорошо получилось… промолвила Розанна, подходя. Она тяжело дышала. Лицо ее было расстроенно. — Ну, ничего. Она ободряюще похлопала Баджи но плечу. — Отойдет у тебя горячее сердце, успокоишься и поймешь, что зря злишься на брата. А это тебе на обратный проезд — денег-то ведь у тебя нет… — Сунув в руку Баджи деньги, завернутые в бумажку, Розанна пошла назад.

— Не забывай нас! — сказала Сато и пошла за Розанной, оборачиваясь и провожая Баджи взглядом.

Баджи продолжала путь.

Она развернула бумажку с деньгами. Денег было много, больше, чем стоил проездной билет. Спасибо тете Розанне!.. Но вдруг Баджи нахмурилась… А что, если это дал Юнус? Пожалел? Не надо ей жалости ни от кого! Она хотела швырнуть деньги в придорожную канаву.

Скорей уйти отсюда! Забыть эту мясную лавку, эту лужу, эти проволочные ограды, эти ворота — забыть дорогу к брату навсегда!

В один из майских дней через мутные воды Аракса переправился с персидского берега в Азербайджан командующий турецкой армией на Кавказе генерал-лейтенант ферик Нури-паша со своим штабом и охраной из конных аскеров.

Путь паши лежал через Нагорный Карабах. Извилистая дорога пролегала среди покрытых зеленью гор и цветущих долин. Овцеводы с месяц назад перегнали скот на предгорья, и живописные стада и кочевья поднимались теперь к сочным высокогорным пастбищам.

Дорога эта издревле славилась своей красотой, но паша не задерживался, чтоб ее созерцать, и чем ниже спускался он с зеленых нагорий в сухие низины, к серой пыльной степи, тем внимательней всматривался в блекнущие пейзажи и тем оживленней становилось его угрюмое лицо.

Быть может, наша был лишен чувства прекрасного? Аллах упаси! Просто мысли его были заняты иным — он спешил в Елисаветполь, облеченный ответственной миссией: повести на Баку «кавказскую мусульманскую армию» — объединенные силы германо-турецких, мусаватских и меньшевистских войск.

Кого только не было сейчас в Елисаветполе!

Были здесь беки-землевладельцы, в страхе перед крестьянами сбежавшиеся сюда со всех концов Азербайджана. Были здесь бакинцы-нефтепромышленники, крупные домовладельцы, судохозяева, купцы, главари и рядовые мусаватисты, воины «дикой дивизии» и просто банды кочи — обломки разгромленных в марте, но не уничтоженных антисоветских сил.

Где ж, как не здесь, было находиться Хабибулле?

Земляки-помещики встречали его с распростертыми объятиями:

— Хабибулла-бек? Сколько лет, сколько зим! Надолго в наши края?

— Полагаю, не засижусь! — отвечал Хабибулла с многозначительной улыбкой, давая понять, что в ближайшее время немцы и турки двинутся на Баку, прогонят большевиков и можно будет ему, Хабибулле, туда вернуться.

Гостеприимство предписывало елисаветпольцам уговаривать своего земляка остаться подольше в родных краях, но что-то большее, чем гостеприимство, заставляло их понимающе улыбаться в ответ и восклицать:

— Дай-то бог!

И со всеми земляками-помещиками, не исключая тех, с которыми он в свое время не ладил, теперь Хабибулла нашел общий язык: стоит ли придавать значение детским ссорам! Он даже пролил слезу у свежих могил земляков-помещиков, которые были убиты во время крестьянских восстаний в январские дни и поминки по которым не удалось ему справить в дни мартовского мятежа.

Прибыл сюда в конце концов и Шамси с семьей и Абдул-Фатахом и поселился в одном из окрестных селений.

Вначале, настроенный Абдул-Фатахом, он был доволен, что далеко позади остался Баку, которым теперь управляли большевики. Но вскоре Шамси стал тяготиться изгнанием. Томимый бессонницей, тяжело ворочался он на чужой постели, и тревожные мысли роились в его голове. Что с его домом? Что с коврами? Разграбили, наверное, его дом, растащили ковры! Девчонка, надо думать, тоже руку приложила — из одного гнезда с братцем! И теперь, может быть, продает его добро, топчутся в его доме чужие люди. Плохо жить на чужбине! Хорошо, что рядом мулла: в нем одном утешение — есть с кем поговорить и посоветоваться; ведь не с бабами же, в самом деле, рассуждать в такое трудное время!..