Теймур пытается обнять Баджи. Она испуганно отстраняется. Теймур действует настойчивей. Она ловко выскальзывает из его рук. Но Теймур не унимается.

— Я буду кричать! — говорит Баджи решительно.

Кричать? Еще в самом деле, глупая, поднимет крик, сбегутся люди. Теймур решает действовать иначе.

— Я тебе хороший подарок привез, — шепчет он ласково.

— Не самовар ли? — усмехается Баджи, поправляя платок.

— Не веришь? Взгляни за ворота!

Что ж, это можно; за воротами — ближе к людям!

Баджи видит арбу, нагруженную коврами, посудой, одеждой.

«Откуда у него? Награбил, что ли, дьявол?» — соображает она.

— Не могу я принимать подарки без разрешения дяди, я ведь не какая-нибудь!.. — говорит она уклончиво.

«Цену себе набивает! — решает Теймур. — Твое счастье, дура, что ты племянница Шамси, не то разговор был бы иной, и без подарков! Ладно, зайду еще в другой раз, сейчас каждая минута дорога».

Уходя Теймур покровительственно заявляет:

— Если тебя захотят обидеть, скажешь, что будут иметь дело с Теймуром, другом Наджаф-Кули!

Оставшись одна, Баджи грустно усмехается: вот, оказывается, кто ее защитник!..

Три дня бушевали аскеры Нури-паши и мусаватские банды. На четвертый Нури отдал приказ прекратить грабежи и убийства: германская ставка, через начальника германской делегации на Кавказе фон Кресса, торопила с доставкой бакинской нефти — пора было навести в городе порядок.

Убрали трупы, валявшиеся по городу, засыпали песком кровь. На улицах стали появляться прохожие, робко озирающиеся по сторонам.

Баджи решилась выйти из дому.

На одном из перекрестков внимание ее привлекла толпа. Перед турецким патрулем стояли нарядная, в европейской одежде женщина и босой старик в лохмотьях, с золотым браслетом в руке. Женщина пыталась втолковать патрульному, что старик украл у нее этот браслет. Старик, в свою очередь, пытался объяснить, что он нашел браслет на улице, — очевидно, кто-то обронил его. Старик волновался; казалось, он говорил правду. Аскер медлил, не зная, как поступить.

Неожиданно из-за угла показался серый военный автомобиль с флажком.

— Нури-паша! Нури-паша!.. — зашумели в толпе.

Подняв руку, женщина бросилась к автомобилю. Машина резко остановилась. В автомобиле действительно был Нури-паша с одним из немецких офицеров, прикомандированных к его штабу.

Женщина на хорошем немецком языке обратилась с жалобой на патрульного аскера, не желавшего ее защитить… Господин генерал и господин офицер не должны думать, что она простая женщина. Она в свое время путешествовала по Германии и по Ближнему Востоку. Она, как и все благородные люди, счастлива видеть в Баку германские и турецкие войска. Но неужели и теперь, когда большевиков уже не существует, закон и справедливость не будут торжествовать?

Нури и офицер переглянулись.

— Осмелюсь напомнить о просьбе генерала фон Кресса восстановить порядок, — промолвил офицер.

Нури понял его.

— Вы правы, мадам, — сказал он любезно, козыряя женщине. — Срок солдатского отдыха уже истек, и теперь наши славные аскеры должны являть пример строжайшей дисциплины… Сюда!.. — приказал он патрульному.

Аскер подошел, встал навытяжку. Нури высунулся из автомобиля и с силой хлестнул аскера стеком но лицу. Багровая полоса прорезала щеку аскера. В толпе ахнули. Не издав ни звука, аскер продолжал стоять навытяжку, держа дрожащие пальцы у козырька измятого парусинового шлема.

— Браслет вернуть! — приказал Нури.

Аскер вырвал браслет из рук босого старика и подал женщине.

— А теперь… — Нури кивнул на фонарный столб и резко вздернул руку.

Откуда-то вдруг появилась веревка. Аскер поволок старика к фонарю.

«Неужели повесят?» — в ужасе подумала Баджи и, не помня себя, кинулась к автомобилю. Ей хотелось крикнуть, чтоб старика не вешали — он не виноват! — но очутившись подле автомобиля, она точно онемела и только вонзила в Нури взгляд, полный страха и ненависти.

Нури прищурился. Это что за девчонка?

— Выполнить приказ! — сказал он жестко.

Через минуту старик висел на фонаре.

Обернувшись к женщине, растерянно державшей в руках свой браслет, Нури, улыбаясь, произнес:

— Вы правы, мадам: закон и справедливость в конце концов должны торжествовать!

Затем он снова козырнул. Автомобиль рванулся и исчез за углом.

Баджи стояла оцепенев.

Так вот какие они, эти немцы и турки! Грабят, вешают беззащитных, заступаются за богатых. Недаром, значит, ругали их Газанфар и Арам, Юнус и Саша и называли змеями. А Шамси еще жалел пленных турок!

Не прошло недели, как мусаватское правительство объявило бакинскую нефтяную промышленность возвращенной собственникам.

Владелец промысла «Апшерон» приказал рабочим водрузить вывеску на прежнее место — над воротами. Рабочие отказались: их дело — добывать нефть, а с вывеской пускай повозятся слуги хозяина, их у него немало; рабочим же такая вывеска ни к чему!

Тогда хозяин обратился за помощью к туркам: кто, как не они, могут защитить его от бунтовщиков?

— Если через пять минут вывески не будет над воротами, повешу там, где ей надлежит висеть, пять рабочих! — объявил турецкий офицер, явившийся на промысел с отрядом аскеров и в сопровождении переводчика-мусаватиста. — Обещаю вам это я, Вали-бей, офицер оттоманской полиции!

И вынул из кармана часы.

Вешать турки умели — в этом бакинцы уже убедились. Не оставалось ничего иного, как выполнить приказ.

«Теперь все пойдет как в прежние времена…» — сокрушенно думал Юнус, стоя подле ворот среди других рабочих и угрюмо поглядывая на старую ржавую вывеску, вновь водруженную над воротами промысла.

И верно: отменен был восьмичасовой рабочий день, уничтожены коллективные договоры с хозяевами, добытые бакинцами-нефтяниками долголетней упорной борьбой; разогнаны были не только революционные рабочие организации, но даже культурно-просветительные учреждения; рабочая печать запрещена; аннулированы не только постановления советской власти, но даже Временного правительства. На промыслах были восстановлены порядки царского самодержавия.

Вскоре турецкое командование издало приказ по войскам, в котором предлагало принять меры, чтобы предупредить возможное восстание бакинских рабочих. На промыслах и на заводах начались массовые обыски и аресты. С особой яростью преследовали турки и прислуживавшие им мусаватисты большевиков-азербайджанцев, объявляя их врагами и изменниками «священного дела объединения мусульман в лоне Оттоманской империи с халифом султаном Магометом VI во главе».

И все же в один из этих дней, идя на работу, апшеронцы увидели, что вывеска снова сорвана и брошена в придорожную канаву.

К полудню явился на «Апшерон» Вали-бей с отрядом аскеров вдвое большим, чем в первый раз. Вали-бей созвал к воротам рабочих-апшеронцев и потребовал, чтобы они выдали большевиков.

Апшеронцы ответили угрюмым молчанием.

— У них тут орудует один старый большевик-армянин, — шепнул Вали-бею переводчик-мусаватист. — Это он всегда здесь мутит народ… Такой невысокий, седой.

— Где он, этот ваш седой? — спросил Вали-бей рабочих.

Ответа не последовало.

— Где он, я спрашиваю? — повысил голос Вали-бей.

— Уехал вместе с другими в Астрахань, — промолвил пожилой рабочий, стоявший вблизи Вали-бея.

— Я вам покажу, как скрывать врагов оттоманской армии, негодяи! — заорал турок и ударом кулака сбил на землю рабочего.

Избив еще нескольких рабочих, упорно твердивших, что Арам уехал в Астрахань, Вали-бей стал расспрашивать людей из промысловой администрации. Но и от них он ничего не услышал: многие действительно не знали о местопребывании Арама, другие хотя и догадывались, где он, и рады были бы выдать его туркам, но опасаясь гнева рабочих, благоразумно молчали.

— Найти во что бы то ни стало! — приказал Вали-бей аскерам.