Как оживлялось жилище Дадаша, едва Газанфар переступал его порог!

— Бей! — в знак приветствия подставлял он Баджи свою широкую ладонь.

Баджи ударяла.

— Бей сильней! — смеялся Газанфар. — Иначе не чувствую!

Баджи ударяла сильней.

— Еще сильней! — восклицал Газанфар.

Баджи разбегалась с другого конца комнаты и ударяла изо всех сил. А Газанфар в ответ только смеялся и подзадоривал ее. Выбившись из сил, Баджи хмурилась: нет, ей не справиться с таким, как дядя Газанфар!

Любил Газанфар ловко подбрасывать к потолку детей Дадаша.

Как визжала Баджи, когда, оторвавшись от рук Газанфара, взлетала к потолку и падала, чтоб вновь оказаться в его сильных руках! А Юнус, напротив, казалось, совсем не испытывал страха.

— Я и тебя могу поднять до потолка, если прикажешь! — не раз предлагал Газанфар Дадашу с тайным намерением развлечь больную Сару.

— Да ну тебя! — отмахивался Дадаш. — Позорить хочешь меня при детях?

Но однажды, поняв, куда клонит Газанфар, улыбнулся и ответил:

— А я так думаю, Газанфар, что силенок у тебя на такое дело не хватит!

Газанфар в ответ засучил рукава, бережно взял Дадаша на руки, как ребенка, и поднял на вытянутых руках высоко к потолку. Длинные руки и ноги Дадаша при этом беспомощно болтались в воздухе. Вот была потеха! Давно не оглашалось жилище Дадаша таким громким смехом, как в этот день! Восторженно хлопая в ладоши и пританцовывая, хохотала до упаду Баджи; громко и весело смеялся Юнус, хоть и старался сдержать себя, чтоб не обидеть отца; смеялся под потолком, болтая руками и ногами, сам глава семьи. Озарилось улыбкой даже лицо Сары…

Не всегда, однако, бывал Газанфар таким весельчаком — случалось ему говорить с Дадашем и о серьезных вещах.

— Ты, Дадаш, человек хороший, но только слишком тихий, не можешь за себя постоять, — нередко говаривал Газанфар.

— Меня никто не обижает, — отвечал Дадаш.

— Никто? — усмехался Газанфар, и на веселое его лицо ложилась тень. — А хозяева?

— Хозяева меня уважают, — возражал Дадаш. — Недавно вот приезжал из Петрограда член правления, разговаривал со мной, шутил. Он меня не обижал.

— Значит, еще обидит. Все хозяева на один лад!

— Нет, — упорствовал Дадаш, — Мой хозяин — человек добрый.

— Не может быть, друг Дадаш, добрых хозяев, как не может быть добрых волков!

— Какой же мой хозяин волк? — недоумевал Дадаш и с убеждением в голосе добавлял: — Меня мулла сызмальства учил уважать хозяев и слушаться их.

— Ну и неправильно учил! А я скажу тебе, что любой хозяин хуже волка. Волк зарежет овцу, чтобы не погибнуть с голоду и прокормить волчат, а хозяева сдирают с нас семь шкур ради того, чтобы самим объедаться, в то время как рабочие пухнут с голоду.

— Живем мы, конечно, небогато… — нехотя признавал Дадаш, вспоминая свой скудный хлеб и ветхую одежду. — Но все же… Я, вот видишь, — благодарение хозяину! — живу в фирменной квартире… — И Дадаш удовлетворенным взором обводил грязные стены, закопченный потолок, щелистый пол.

— А как живут твои хозяева, ты видел?

— Незачем мне к ним ходить. Мое дело — держать вахту у ворот. Член правления приказал: посторонних на завод не пропускай!

Спорили Дадаш и Газанфар обычно долго: не так легко было переубедить Дадаша.

— Из одной мы с тобой, Дадаш, местности, можно сказать — земляки, а как не похож ты на наших людей! сказал однажды Газанфар., — Помнишь Мамеда Мамедьярова из селения Маштаги, который ушел работать на промысла в Балаханы? Или Балу Ами Дадашева, тоже маштагинца, который ушел работать в Раманы? Как они борются против хозяев, за рабочий народ! Сколько раз Мамеда арестовывала полиция, а он не прекращает борьбы. Да, наконец, возьми хотя бы меня самого… Нет, Дадаш, человек должен быть сильным, свободным, как ветер или море!

Дадаш развел руками.

— В одном саду растут деревья рядом, и то бывают разные — тутовое, скажем, и грушевое, яблоня и инжир, — промолвил он с застенчивой, смущенной улыбкой, точно винился в том, что не похож на ветер или море.

В другой раз Газанфар сказал:

— Есть у меня, Дадаш, такая книга… Называется «Максим Горький. Рассказы». Так вот, прочел я в этой книге «Песнь о Соколе» — вроде сказки.

И Газанфар стал рассказывать Дадашу содержание «Песни», слегка изменяя ее на свой лад — так, чтобы дошла она до сердца Дадаша.

— Красивая сказка… — задумчиво вымолвил Дадаш, когда Газанфар окончил, и, вздохнув, добавил. Разные есть в мире птицы и звери.

И на лице у него снова появилась застенчивая, смущенная улыбка, точно жалел он о том, что нет у него сильных крыльев за спиной и не может взлететь он высоко в небо, как сокол…

Часто вслушивался Юнус в эти беседы и споры, оторвавшись от книжки или застыв с пером в руке над недописанной страницей. И хотя надлежит сыну во всем соглашаться с отцом, какой-то тайный голос нашептывал Юнусу, что заблуждается его родной отец, Дадаш, а правду видит Газанфар.

Бедная Сара не нашла средств, чтобы излечиться от малярии.

Лицо ее стало совсем желтым. Некогда пышная грудь отвисла, как у старухи, живот вздулся. Быстрые живые глаза совсем потускнели. Куда девалась красота бедной Сары?

А ведь Сара, бесспорно, была красавицей! Дадаш отдал все до гроша, чтобы взять ее в жены. И она была ему женой семнадцать лет, пока аллах не взял ее к себе на небо.

Земная жизнь Сары была полна невзгод и горя, но, видно, там, на небе, Саре был уготован рай, потому что она была, в сущности, хорошей женщиной — вкусно готовила мужу обед, порой одаряла лаской, родила мужу сына-первенца.

Мертвая Сара лежала в гробу.

Баджи следила, как малолюдная процессия с двумя высокими фигурами, отца и брата, впереди скрылась за поворотом. Много дней ожидали ее, эту страшную гостью — смерть, и пот явилась она незримо и унесла в дальний путь спящую мать. Тоска сжала сердце Баджи, из глаз хлынули слезы.

Пусто, тихо было теперь в комнате. Лишь затхлый запах тряпья и чеснока напоминал о той, кого навсегда увезли за ворота, кто больше не стонет: «Мне жарко, мне холодно, дай пить».

Баджи перебралась на место матери: она знала — здесь, у окна, прохладней в летнее время; подстилка здесь более мягкая; отсюда, сидя на корточках перед низеньким подоконником, удобней наблюдать улицу и пустырь. Прекрасное место было у матери — зачем она покинула его?

Спустя неделю, когда Баджи сидела на новом месте, мастеря из лоскутков платье для куклы, вошел Дадаш в сопровождении Таги.

— Иди на старое место, здесь будет спать Таги, — сказал Дадаш. — Он будет теперь жить вместе с нами… Если спросят, кто такой Таги, скажешь: дядя. И называй его дядей.

Баджи сложила свои пожитки и вернулась на старое место у двери.

Зачем привел Дадаш мазутника в свой дом?

Дадаш жалел бездомного Таги. К тому же, как не использовать освободившийся угол в комнате, в которой остались жить всего два человека и девчонка? В фирменных домах, правда, запрещалось пускать к себе квартирантов и угловых жильцов, и приходилось, слегка покривив душой, представлять заводской администрации жильца как родственника. Так было принято поступать, а если квартирохозяин был на хорошем счету у администрации, на это смотрели сквозь пальцы.

«Говоря по справедливости, разве есть для кого-либо вред от этого?» — рассуждал Дадаш.

Торговаться Дадаш не умел и сдал мазутнику угол дешево. Это был скорее гуманный, нежели коммерческий акт.

Сидя на старом месте у двери, Баджи разглядывала Таги. Он, как всегда, был в отрепьях, руки его были разъедены сточными водами и нефтяными отходами всех видов. Нехитрое оборудование — ведра, тряпка и коромысло — находилось при нем.

Называть Таги дядей?

Что-то волнующее, заманчивое таилось для Баджи в слове «дядя», почти столь же прекрасном, как слово «брат». Рожденное, взлелеянное рассказами отца о дяде Шамси, оно неизменно сочеталось с именем Шамси, вызывало представление о собственном доме с зеркалами на стенах, с райскими гуриями на потолке, с мягкими коврами на полу. Дядей также был для Баджи и Газанфар, доставлявший ей столько веселых, радостных минут; дядей был для нее и покойный машинист Филиппов, не пропускавший случая погладить ее по голове или сунуть ей в руку конфету.