И вот дочка-то и подвела — в Ленинграде она тяжело заболела. А тут началась война…
Теперь, после ужасной зимы, проведенной в блокадном Ленинграде, Баджи и Нинель возвращались в Баку.
Баджи предвкушала: скоро будет она в родных краях, у себя дома! Обнимет тетю Марию, брата, товарищей по работе, вновь вступит на сцену!
Но как начнет она разговор с тетей Марией? Саша — на фронте, и нет от него никаких вестей. Где найти силы, чтобы вселить в старую женщину надежду, когда ты сама полна неизвестности и тревоги?
В пути Баджи не раз представляла себе встречу со свекровью, пыталась найти нужные слова. Но наяву все оказалось еще печальнее, чем она ожидала.
Боже, как изменилась, постарела тетя Мария, как сдала! Шестьдесят пять лет, больное сердце, беспокойная работа с малышами в детском саду… Но сильная духом тетя Мария еще могла бы с этим совладать. Подкосила ее неотступная тревога о сыне.
Все в доме напоминало Баджи о Саше — полки с аккуратно расставленными книгами, письменный стол, покрытый зеленой выцветшей бумагой, ящик с инструментами в кладовке. И даже море в распахнутых окнах не могло отвлечь от невеселых дум. Дул норд, и сквозь марево пыли, нависшей над городом, виден был пароходный дымок на горизонте…
День прошел в бесконечных разговорах.
Тетя Мария посадила к себе на колени внучку, прижала ее к груди и расспрашивала Баджи об их жизни в Ленинграде. Слушая об испытаниях, выпавших на долю ленинградцев, она горестно вздыхала, то и дело смахивала с глаз невольную слезу. А Баджи расспрашивала о родственниках, о друзьях, о городских новостях.
О Саше ни одна из них не произнесла ни слова. Да и что можно было сказать? Ведь с первой минуты встречи для обеих и без слов было ясно, что означает такое долгое отсутствие вестей.
И только поздним вечером, когда Нинель уснула, Баджи решила сказать тете Марии слова утешения — те, что были придуманы и заучены ею, как роль, долгой дорогой из Ленинграда в Баку.
Однако сказала она совсем иное:
— Вот мы опять вместе, ана-джан…
Ничего больше не смогла она произнести: слезы — не на глазах, а где-то в глубине — мешали ей говорить.
Но и в этих немногих словах сказано было много. Она впервые назвала свою свекровь не тетей Марией, как обычно, а ана-джан — дорогая мать.
Все нефть да нефть!
Баджи была измучена длинной, трудной дорогой. Ей не хотелось идти в театр, чтоб своим видом не вызвать у товарищей жалость.
Нужно денек-другой отдохнуть, привести себя в порядок. А с братом она встретится — он будет счастлив увидеть сестру, как бы она ни выглядела.
Обычно, когда Юнус рассказывал о своей работе, Баджи слушала его с интересом — не один год прожила она на промыслах.
Но в этот день, не дослушав брата, она с досадой бросила:
— Все нефть да нефть!
В самом деле, здешних людей ничто не интересует, кроме их нефти! А пожили бы они там, где чудом остались живы она с дочкой, — заговорили бы и на иные темы. Пережитое в Ленинграде давало ей, казалось, право чувствовать какое-то превосходство над глубокими тыловиками.
Юнус понял ее.
— Хочешь, прочту, что пишут сегодня в газетах? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот послушай письмо фронтовиков… «Враг отчаянно сопротивляется, но мы его атакуем, отбрасываем, беспощадно истребляем. И в этом заслуга не только наша, но и ваша, дорогие бакинские нефтяники, бесперебойно обеспечивающие боевые машины Красной Армии высококачественным бензином…»
А Дадаш, сын Юнуса, мальчик лет десяти, не спускавший с Баджи любопытных глаз, поддержал отца — вдруг громко и с забавным пафосом продекламировал:
И не двинутся машины
В грозном танковом бою,
Если в баках нет бензина
Из далекого Баку!..
Юнус улыбнулся сыну. А Баджи смутилась: как некстати вырвалось у нее это глупое замечание о нефти! Она робко тронула Юнуса за руку. И Юнус миролюбиво произнес:
— Ладно уж…
Дадаш воспользовался паузой, наставительно, как на плакате, подняв руку, бойко воскликнул:
Бакинец, помни: нефть нужна везде —
На суше, в воздухе и на воде!..
— Помнить-то, сестра, мы помним. Но ведь льется-то нефть не с неба, как знаешь, а добываем мы ее из-под земли с глубины двух-трех, а то и больше тысяч метров… А тут еще на нас сверху наседают — давай, давай! — как будто мы несмысленыши какие-то. Находятся начальнички, которые словом «вредительство» не гнушаются, даже угрожают… Вот так и живем, сестра.
Он ласково подтолкнул сына к двери:
— А ну домой, живо!
И когда мальчик нехотя ушел, объяснил сестре:
— Бегает к Сато в библиотеку каждый день. Только тем и занимается, что книжки стихов читает.
Баджи смотрела на Юнуса и думала, что брат, пожалуй, выглядит не лучше, чем она: скулы торчат, глаза ввалились, щеки небриты… Всегда такой стройный, статный, он теперь сутулился.
— Кто знает, быть может именно наша нефть помогла нам с тобой свидеться? — сказал он задумчиво.
— Мы-то — здесь, и наши дети — подле нас. А вот Саша… — Баджи не договорила.
— Во время гражданской войны тоже не было от него вестей больше года, и мы считали, что Сашка наш погиб. А он в один прекрасный апрельский день вернулся в Баку вместе с XI армией, живой и невредимый… — голос Юнуса звучал спокойно, но глаза смотрели куда-то в сторону.
Баджи вздохнула. Да, так было, — тогда Саша вернулся. Но будет ли так и теперь?
Юнус выдвинул ящик письменного стола, извлек ветхий исписанный листок бумаги, слежавшийся на сгибах. Это был один из рукописных вариантов «клятвы», ходившей по рукам в среде рядовых коммунистов в пору гражданской войны.
В чем же клялся неведомый человек, написавший эти строки? Он давал обещание бороться за рабочую и крестьянскую бедноту, делом, словом и личным примером защищать Советскую власть, ее честь и достоинство. Он клялся не щадить врагов трудового народа.
— Помнишь? — спросил Юнус.
— Помню конечно. Саша привез этот листок с фронта, оставил у тебя…
— Ты была тогда девчонкой, и Саша доверил памятку мне. Но теперь… Ты имеешь на нее больше прав.
— Спасибо…
Слух о том, что Баджи вернулась из Ленинграда, мгновенно разнесся по промыслу — тут каждый знал актрису Баджи-ханум, сестру директора.
Запыхавшись, прибежала Сато, с ходу кинулась обнимать Баджи. Пришлось Юнусу подождать, пока они разомкнут объятия, вытрут слезы. И сердце его, хотя и мало чувствительное к женским слезам, на этот раз дрогнуло. Хорошая у него сестра, и жена тоже хорошая — стыдиться за них не приходится. И любят они друг друга, и ладят между собой — не то что в некоторых семьях, где только и знают, что сплетничают и грызутся между собой невестки, свекрови, свояченицы. Чего никак не могут поделить те глупые женщины? Брали бы добрый пример с Сато и Баджи!
Вслед за Сато явились в директорский кабинет Арам, Розанна и Кнарик. Поцелуям, расспросам и рассказам не было конца. В дверь поминутно заглядывали старые промысловые рабочие, знавшие Баджи еще девочкой.
Перед самой войной Араму исполнилось семьдесят лет. Его наградили орденом Ленина, дали персональную пенсию. Проработал ты, Арам Христофорович, у нас на нефтепромыслах больше полувека, теперь отдыхай, покуривай спокойно свою трубку, даже если Розанна иногда на тебя поворчит, живи в свое удовольствие! И все же, когда началась война, Арам вернулся на промысел: не подобает старейшему нефтянику сидеть сейчас сложа руки, чесать язык со стариками, как бывшие толстосумы в скверике на Парапете.
Впервые пошла на работу и Розанна. Дочки у нее, слава богу, уже взрослые, у Сато сынок уже большой, Кнарик третий год работает в лаборатории инженером-химиком. Чего же ей, старухе, в одиночестве скучать дома? Конечно, работник она не ахти какой, но не всем же быть героями труда, как Арам! А дело, которое ей поручили, немудреное: под началом дочери мыть в лаборатории колбы и пробирки. Чем она хуже той молодой мойщицы, что работала прежде на этом месте, а теперь стала масленщицей при глубоких насосах?
