— Во всяком случае — не от вас! — отрезала Нинель и отвернулась.

Выходя из садика, Нинель задержала взгляд на здании госпиталя. Три этажа. Окна, окна! Интересно, где окна палаты, в которой лежит Абас?..

А Абас, проводив взглядом уходящих родителей, думал о своем. Две недели оттягивал он свидание с матерью и отцом — боялся расстроить их видом своих неподвижных ног и тем, что надолго будет прикован к больничной койке.

И вот он встретился с родными… Отец, вместо того чтобы обрадоваться, чем-то недоволен, дуется, брюзжит. Мать, хотя и рада видеть сына, расстроена, молчалива… Нет уж, в своей дивизии, на фронте, по правде говоря, куда легче!..

С предгорий Кавказа, в тумане, в снегопад, начала свой путь эта азербайджанская стрелковая дивизия. На крутом берегу Терека солдаты подняли походные кружки с вином, дали клятву водрузить красный флаг над Берлином. Отбросив врага от ворот Кавказа, дивизия вышла к Черному морю, освободила Таганрог, с боями двигалась на запад, форсировала Днепр, освобождала Одессу.

Все дальше, все дальше продвигалась дивизия на запад! А вместе с нею продвигался и молодой солдат Абас Ганджинский. Сначала — с винтовкой в руках, затем с автоматом. А теперь, увы, на госпитальной койке с газетой в руках. Он внимательно читает газеты и порой узнает кое-что и о своей дивизии — 416-й Таганрогской. Придет час, он вернется под ее знамена…

Абас вдруг вспомнил о Баджи и о ее дочке — мать сказала ему, что и они хотели его навестить. Обидно, что их не пустили в палату, интересно было бы повидаться с ними. Тетя Баджи — славная женщина, она часто давала ему контрамарки в театр. А плакса Нинелька? Сколько лет сейчас девчонке? Наверно, уже большая, лет пятнадцать. Абас улыбнулся, вспомнив, как он дергал ее за косы и с каким отчаянным визгом она убегала от него.

Хабибулла ошибался, когда говорил, что врач предсказывает выздоровление Абаса лишь из жалости к Фатьме. И напрасно тревожилась Баджи, считая, что Абаса постигнет печальная участь Багдасаряна.

Прав оказался опытный госпитальный врач, когда утверждал, что больные даже с более тяжелыми ранениями поправляются, если только обладают терпением и волей к выздоровлению.

А как было не иметь терпения и волн молодому солдату Советской Армии Абасу Ганджинскому? Его 416-я Таганрогская, освободив Кишинев, с боями пошла от виноградников Молдавии к холмам южной Польши и, отбрасывая оккупантов, двигалась все дальше на запад.

Трижды безропотно ложился Абас на операционный стол, терпеливо изо дня в день в физиотерапевтическом кабинете вертел на аппарате отекшими ногами, ни единым словом не перечил врачам. Наконец он поднялся с койки и, сначала на костылях, а затем с палкой, взад и вперед заковылял по госпитальному коридору. Конечно, много быстрей шагала но дорогам войны его 416-я Таганрогская стрелковая, но Абас делал все, чтоб ее догнать.

Он поправлялся, доступ к нему стал свободней, и теперь в каждый приемный день его запросто навещали родные и друзья.

Однажды отец и дед пришли к Абасу одновременно. Сидя на деревянном диване в коридоре и дожидаясь его, Хабибулла и Шамси молча косились друг на друга. Глядя на них, трудно было поверить, что в прошлом они друзья.

Но когда к ним подошел, опираясь на палку, Абас, завязался общий разговор о долгожданном втором фронте, о близкой уже победе — о том, о чем повсюду теперь толковали. По мере того как победа становилась все более ощутимой, Хабибулла все меньше и сдержанней высказывал свои мысли, все глубже прятал свои сокровенные чувства. Порой он даже похвалялся отвагой сына воина, восхищался его стремлением вернуться после госпиталя в армию.

В этот день, расхваливая Абаса перед Шамси, он зашел особенно далеко. Абас досадливо морщился, останавливал отца, но тот не унимался. А Шамси внимательно слушал и с удовольствием поддакивал Хабибулле, — какой дед не радуется, когда хорошо говорят о его внуке?

Но вдруг Шамси прервал Хабибуллу:

— Ты все только об Абасе… — в словах старика прозвучала обида за кого-то другого, не менее достойного.

Абас понял эти слова по-своему.

— Да никакой я, дедушка, не герой. Таких, как я, тысячи! — сказал он, стыдливо оглядываясь — не услышал бы кто-нибудь, как расхваливают его отец и дед.

А Хабибулла, во власти своих новых чувств, удивленно уставился на Шамси:

— Только об Абасе? А о ком же еще мне говорить?

— О ком, как не о сыне моем Бале? — воскликнул Шамси, в свою очередь удивляясь.

— Ах, вот ты о ком!.. — понял наконец Хабибулла. Что за черт! Мало того, что, поддавшись отцовским чувствам, он проявил слабость и принялся восторгаться подвигами советского солдата, он, оказывается, настроил на этот лад и старика. Следовало бы вправить мозги старому дуралею! Но здесь, в госпитале, среди раненых солдат, не место распространяться на такие темы.

Тем не менее он злобно хмыкнул:

— А сын твой Бала вовсе и не герой!

Шамси показалось, что он ослышался:

— Не герой… Как это так?..

— Не герой! — грубо подтвердил Хабибулла.

Абас с укором взглянул на отца: к чему этот нелепый спор?

А Шамси насупился.

— Твой сын — герой, а мой — нет? — спросил он с вызовом, в надежде, что Хабибулла пойдет на попятный.

Но тот уже не мог остановиться.

— Бала, твой сын, предался Гитлеру, немцам и теперь воюет в мусульманских белых частях против Красной Армии! — понизив голос, прошипел он.

Глаза Абаса широко раскрылись: что за чушь плетет отец про дядю Балу?

Очевидно, до Хабибуллы дошли какие-то слухи о Бале. Вряд ли верил он, что молодой способный советский архитектор, ведущий: большую, интересную работу, сулящую ему прекрасное будущее, мог стать предателем. Но, вопреки трезвому рассудку, неизменное восхищение Германией, давним другом «Великой Турции», заставляло Хабибуллу предполагать, что любой человек, оказавшийся в положении Балы, не мог не признать превосходства немцев, не мог не перейти на их сторону. И сейчас эти свои измышления он с легкостью выдал за факт.

Седые брови Шамси грозно сдвинулись: его сын Бала предался Гитлеру, воюет против Красной Армии?

— Ты, черные очки, поменьше врал бы! — сказал он, сжав свои большие кулаки. Он был очень стар, Шамси Шамсиев, ему в том году исполнилось восемьдесят, однако кулаки его не предвещали ничего доброго.

Хабибулла опасливо отстранился:

— Твое дело верить или не верить…

Нет, Шамси не хотел верить, не хотел слушать такое о своем сыне. Губы его дрожали от обиды за Балу, за себя.

— Ну что ж… — сказал он, тяжело вздохнув, и повернулся к Абасу: — Ты поправляйся, внучек. А я пойду… — Взявшись за палку, он поднялся с места.

— Я провожу тебя, дедушка, — предложил Абас и, в свою очередь берясь за палку, зашагал вслед за стариком.

У выхода Шамси остановился. Он тронул своей палкой палку внука и, грустно улыбнувшись, сказал на прощание:

— Старый — что малый!..

Хабибулла встретил вернувшегося Абаса с усмешкой:

— Не знал я, что ты такой почтительный внук! — Он чувствовал, что сын осуждает его.

— А я, извини меня, не знал, что ты такой жестокий!.. — Лицо Абаса было сумрачно. — Ты что же, прикажешь мне не уважать деда? — спросил он резко.

— Он — отец твоей матери, не спорю… Но достаточно ли этого для уважения? Неграмотный лавочник, невежественный человек, слепая жертва мошенника Балых-аги!.. О, был бы жив твой дед Бахрам-бек — да пребудет он вечно в раю! — его-то ты должен был бы уважать по его делам, не мог бы не гордиться им! Убили его елисаветпольские мужики, мерзавцы!

— Я не знал покойного деда, возможно, он был достоин уважения. Странно, однако… За что же убили его крестьяне?

— За что? — с яростью вскинулся Хабибулла. — За то, что твой дед хотел, чтоб его земля была его землей и чтоб после его смерти навечно владели ею его дети и внуки и оставались бы беками-землевладельцами! — одним духом, захлебываясь, выпалил Хабибулла. — Пора понять это тебе, внуку Бахрам-бека, да пребудет он в раю! Не маленький ты уже, слава аллаху, — солдат!