— Да я не о тебе, сестра, не обижайся. И не о многих твоих товарищах, достойных поощрения, наград. Но вспомни о таких, как Чингиз: ему, я прочел в указе, присвоено звание заслуженного деятеля искусств. Скажи, сестра дорогая, по совести: правильно это, справедливо?

Баджи молчит. Да и что может она возразить? Наверно, дружки Чингиза, его покровители и подхалимы, вписали его имя в список представленных к награде.

Да, возразить Баджи нечего, и все же… Ох, уж этот промысловый народ и ее брат Юнус! Вечно чем-то не удовлетворены, требуют улучшений, усовершенствовании, роста. Правда, критика с промыслов частенько бывает правильной и полезной. Вот ведь на что уж невеликий грамотей был старик кирмакинец, а когда судил о «Тетке Чарлея», то бил в самую точку…

Поздравлениям нет конца!

Одни — искренне радуются за Баджи. Другие — отдают дань приличию. Есть и такие, что поздравляют не без зависти.

А Баджи в ответ всех благодарит. Одних — от всего сердца. Других — просто вежливо. А кое-кого — со сдержанной усмешкой. При этом, боясь, что ее заподозрят в ложной скромности, она делает вид, что приняла звание как должное.

Случилось так, что из театрального института в начале учебного года уволился преподаватель класса актерского мастерства.

Для всех, имеющих отношение к институту, Виктор Иванович, хоть и давно уйдя на покой, оставался неизменным авторитетом, и директор обратился к старику с просьбой порекомендовать на освободившееся место кого-нибудь из опытных актеров театра.

— Вот — чего лучше! — сказал Виктор Иванович, указав рукой на Баджи. Навестив Виктора Ивановича, она случайно присутствовала при этом разговоре. — Уверен, что Баджи-ханум прекрасно справится.

— Я? — вырвалось у Баджи. — Да я, Виктор Иванович, пожалуй, сама еще нуждаюсь в учебе!

Директор института шутя упрекнул ее:

— Это звучит весьма нелестно для нашего учебного заведения, которое вы, Баджи-ханум, окончили. Единственным оправданием может служить лишь то, что тогда оно еще было только техникумом!

— А каково мне, старому педагогу, и к тому же бывшему худруку театра, слышать, что ты, моя ученица, — недоучка? — в тон директору добавил Виктор Иванович.

Баджи взмолилась:

— Двое мужчин против одной слабой женщины — не слишком ли жестоко?

— Ты, мой друг, — заслуженная артистка республики, а это ко многому обязывает, — уже серьезно заговорил Виктор Иванович. — Ты не должна оставаться в стороне, когда нужно помочь нашей молодежи, нашим будущим актрисам и актерам. Хорошенько все обдумай!..

Баджи обдумала. И согласилась.

Театральный институт! В этих стенах она в свое время испытала и радости, и трудности учебы. Где та озорная, диковатая девчонка? Теперь она — заслуженная артистка республики Баджи-ханум и подвизается тут в роли преподавательницы в классе актерского мастерства.

На первых порах Баджи чувствует себя в этой роли скованно, настороженно. Ей кажется, что студенты сравнивают ее с ушедшим предшественником, и, увы, не в ее пользу, осуждают за неумелость, неопытность. Не опрометчиво ли было ее решение взяться за такое сложное дело?

Мало-помалу Баджи знакомится с учениками, составляет о каждом свое мнение.

Одна из ее учениц — дочь Мовсума Садыховича, по его совету поступившая в институт. Ей девятнадцать лет, но она скорей похожа на школьницу, чем на студентку: невысокий рост, круглое, с детским выражением, лицо. И только косы уложены в прическу, словно с целью показать, что ее обладательница вполне взрослый человек.

То, что Мариам — дочь Мовсума Садыховича, настораживает Баджи: уж очень ей не по душе избранник Телли. Но Баджи подавляет в себе это чувство: жива в памяти та досадная ошибка, когда по отцу хотелось судить о сыне — о славном Абасе. И хотя говорят, что яблоко от яблони падает недалеко, в жизни многое оказывается сложней.

Не может Баджи не признать, что Мариам скромна, приветлива, старательна на занятиях, тщательно записывает лекции в тетрадь. Быть может, эти записки окажут Мариам в будущем такую же службу, как многолетней давности толстая клеенчатая тетрадь, куда сейчас украдкой заглядывает на занятиях сама преподавательница?

Не в пример Мариам, другая студентка, Делишад, не радует Баджи. Она невнимательна, беспокойна, рассеянна, перешептывается с соседями. Она небрежно одета, всегда растрепана, постоянно что-то жует. Но у Баджи есть веские основания быть снисходительной к проступкам и недостаткам Делишад. Как-то во время лекции Делишад запустила в кого-то бумажным шариком, Баджи вскипела и готова была выставить ее за дверь, но сдержалась. Она знала: девочке было двенадцать лет, когда погиб в Крыму на фронте ее отец, вскоре умерла и мать; сироту отправили в дальнее селение к тетке — грубой, невежественной женщине, заставлявшей ее работать с утра до вечера; приходилось думать о хлебе насущном, а не о хороших манерах…

Однажды Баджи поставила перед Мариам и Делишад задачу: сыграть сцепу «Севиль — Гюлюш» из пьесы «Севиль».

Она посвятила девушек в тонкости психологии и взаимоотношений так хорошо знакомых ей персонажей, продемонстрировала для примера обе роли. Сколько раз она сама играла роль Гюлюш!

А на следующем занятии, чтоб проверить, как усвоили студентки слышанное и виденное, она решила вызвать каждую в отдельности и первой пригласила на сцену Мариам-Севиль. Оценивать игру она решила строго, даже придирчиво, несмотря на то, что Телли успела замолвить словечко за дочку своего друга.

Но, видно, не зря так внимательно следила Мариам на прошлых уроках за каждым движением, за каждой интонацией Баджи. И, видно, немало потрудилась она дома, закрепляя воспринятое на занятиях. Лестно было преподавательнице актерского мастерства видеть, с какой точностью воплощает ее ученица подсказанный образ.

И Баджи — вопреки решению быть строгой, взыскательной, прочувственно воскликнула:

— Молодец, Мариам! Очень хорошо! Твоя работа может быть примером для других!

И обратилась к Делишад:

— Ну, а как ты?

Девушка вяло поднялась, постояла в нерешительности.

— Ну что же ты? — удивилась Баджи. — Забыла, с чего начать?

Помедлив, Делишад спросила:

— Можно мне, Баджи-ханум, сыграть не так, как вы объясняете, а по-своему?

Все ясно! Девчонка весь прошлый урок вертелась, перешептывалась и, конечно, пропустила мимо ушей, мимо глаз объяснения преподавательницы, а теперь идет на уловки: по-своему! Не пришелся ей, видите ли, по вкусу образ Гюлюш, разъясненный опытной актрисой, старейшей исполнительницей этой роли. Зря!

И Баджи сухо заметила:

— Играй, пожалуйста, так, как я объясняла!

Делишад пожала плечами, подчинилась. А Баджи наблюдала и злилась.

— Плохо! — не выдержав, воскликнула она в сердцах. — Вот итог твоего отношения к делу, твоего поведения на занятиях… Иди на место!

Делишад не удивилась и не огорчилась. Она молча постояла, прежде чем сесть, и неожиданно жалобным голосом попросила:

— Баджи-ханум… Может быть, все же вы разрешите мне сыграть Гюлюш так, как я ее чувствую?

Было в просьбе девушки что-то, к чему нельзя было не прислушаться и что заставило Баджи смягчиться и ответить:

— Ну ладно, попробуй…

Да, совсем непохожа была Гюлюш в исполнении Делишад на ту, какой ее толковала и показывала Баджи. Теперь Гюлюш не столько ратовала за снятие чадры, сколько призывала Севиль к неизведанной большой и свободной жизни. Убедительна ли была эта Гюлюш? Баджи затруднилась бы сразу ответить. Во всяком случае такая трактовка показалась ей новой, своеобразной. Баджи была удивлена, пожалуй даже смущена, — не ожидала она такого от Делишад.

— Ну что ж… — произнесла она, помолчав. — Возможно, такая трактовка тоже имеет право на жизнь.

Молча, как и в первый раз, Делишад отошла и опять, прежде чем сесть, спросила:

— Значит, можно мне играть по-своему?

Куда делся жалобный, просящий тон? Теперь в се голосе окупало торжество, быть может нотка превосходства.