Скомкав исписанный листок, Баджи вырвала из блокнота другой и решительно набросала:

«Спасибо внимание Поздравляем победой Сестра Баджи Нинель».

Сухо, конечно, стандартно, и совсем не так, как хотелось, когда она бралась за перо. И все же — может быть, так оно лучше…

Отогнав печальные мысли, пересилив себя, Баджи позвала Нинель и Абаса в комнату: он, что ни говори, — гость! Вошла тетя Мария, неся на блюде благоухающий пирог, испеченный в честь праздника.

— Как здоровье Хабибуллы-бека? — спросила Баджи Абаса. — Что-то давно не вижу я его.

— Здоровье у него пошаливает… Стареет отец… — Абас развел своими маленькими ручками, совсем как Хабибулла.

— Ну, ему еще далеко до старости!

— Как сказать…

— Сколько лет отцу?

— Шестьдесят.

— Я думала, меньше…

Разговорите клеился, и по возникшему молчанию Баджи поняла, что Абас знает цену ее пустых расспросов об отце. В таком случае — хватит! Сердце не скатерть: перед каждым не расстелешь.

Нинель подошла к столику, машинально прочла текст телеграммы.

— Это нужно отправить в ответ на поздравление доктора Королева, — поспешила объяснить Баджи. — Спустись на почту и отправь.

Почта находилась в двух шагах от дома, но Нинель медлила. Может быть, вспомнила отца — горько в такой день посылать поздравления от матери постороннему мужчине. Или просто не хотелось расставаться с Абасом?

— Я отправлю завтра утром, — сказала Нинель.

— Это телеграмма Якову Григорьевичу! — произнесла Баджи с таким выражением, словно имя и отчество доктора Королева исключало всякое промедление. — Ты забыла, как много он сделал для тебя, для меня, для раненых — таких вот, каким был Абас?

В разговор вмешалась тетя Мария:

— Сбегай, внученька, отправь! Абас пойдет с тобой.

Почувствовала ли она, как важно для Баджи отправить телеграмму Королеву? Сумела ли понять внучку?

Нинель послушно взяла листок, сунула в карман. Минуту спустя, с балкона, Баджи видела, как две быстрые молодые фигуры пересекли улицу, направились к зданию почты.

Выросла дочь не такой, какой видела ее когда-то Баджи в своих мечтах.

Глаза Нинель не стали голубыми, а волосы светлыми — как у Саши. Она не стала красавицей — как Сара до ее болезни.

И все же в глазах девушки было что-то от отца. Миловидная, привлекательная, она в иные минуты казалась матери красивой. И, глядя на дочь, Баджи радовалась.

Радость эту нередко омрачало смутное беспокойство — таково уж сердце матери, — но в ту весну были, пожалуй, для этого кое-какие основания.

Года полтора назад Абас прислал Нинель из Германии письмо — как обещал. Нинель ответила, и между ними завязалась переписка. Возвратившись в Баку после демобилизации, Абас стал захаживать к Нинель. Молодые люди гуляли но приморскому бульвару, ходили в кино, в театр.

Видя, как дочь все чаще посматривает в зеркало, Баджи испытывала ревнивую тревогу. Правда, девушкой она сама перед приходом Саши прихорашивалась и однажды сдуру завила волосы шашлычным прутом. Было такое, чего скрывать! Но ведь делала она это ради Саши, а не ради Абаса, сына Хабибуллы.

— Абас — очень хороший… Никто, ничто в мире не помешает нашей дружбе! — как бы вскользь сказала однажды Нинель.

Баджи промолчала, а спустя несколько дней Нинель, отложив в сторону книгу, в которую, казалось, была погружена, неожиданно объявила:

— Мама, мы с Абасом решили зарегистрироваться!

Теперь уже нельзя было отмолчаться.

— Зарегистрироваться?.. — с трудом повторила Баджи. — Но ведь ты сказала, что у тебя с ним дружба?

— А разве дружба исключает любовь?

— Нет, конечно… Но ты еще так молода…

— Мне восемнадцать лет, я уже взрослая. Студентка!

— Только-только поступила в институт и…

— Вспомни, мама, сколько было тебе, когда ты в первый раз вышла замуж.

— Я пошла не по своей воле.

— Потому и было твое первое замужество несчастливым. А нас с Абасом никто не неволит. Мы любим друг друга и знаем, что будем счастливы.

О, как легко ратовать за свободу любви, когда тебе восемнадцать лет, когда ты уверена, что ты любишь и любима! Но как мечется бедное сердце матери в страхе, что эта любовь не сулит дочери добра!

— Не забывай, дочка, что Абас — сын Хабибуллы-бека, а тот…

— Хабибулла-бек — образованный, интеллигентный человек! — поспешно прервала Нинель: она предвидела этот довод. — Он очень мил со мной, всегда справляется о тебе, о дяде Юнусе, Мне он не кажется таким уж плохим.

— Ты ошибаешься, дочка, поверь мне, я знаю его не первый день.

Неприятный осадок поднялся со дна памяти Нинель: она не забыла своих стычек с Хабибуллой. Но как хотелось ей сейчас вытеснить их из памяти!

— Возможно, он изменился? — возразила она неуверенно. — Ведь люди меняются?

Баджи покачала головой. Да, люди меняются, и нередко к лучшему. Но в данном случае… Сколько раз она сама попадалась на такую же удочку, поверив Хабибулле.

— Пусть так… — нехотя признала Нинель. — Но ведь я хочу выйти замуж не за Хабибуллу-бека! А согласись, мама, что у плохого отца может быть хороший сын. Разве не так?

«Так, конечно, так! — мысленно соглашалась Баджи. — Пожалуй, Абас — славный малый, возможно, что он не унаследовал от отца ничего дурного… Так, конечно, так!..» — повторяла она про себя, словно стараясь увериться в этом.

Но стоило ей представить Хабибуллу в роли родственника, свекра ее дочери, входящего в ее дом, как все в ней восставало.

— Подумай, дочка, чего ты требуешь от меня — согласия, чтоб мы породнились с Хабибуллой-беком! — с укором воскликнула она,

— А что ж тут особенного? — Лицо Нинель выразило преувеличенное удивление.

— Да ведь он издавна враг не только мой, но и брата моего Юнуса, твоего единственного дяди, самого близкого нам человека!

— Я не знала, что в советском Баку по сей день существует родовая вражда, что есть еще у нас Капулетти и Монтекки! — усмехнулась Нинель.

— При чем тут родовая вражда? Неужели ты, взрослая девушка, комсомолка, не видишь стены, которая отделяет нас от Хабибуллы-бека? Во времена мусавата он глумился над рабочими. Он посадил дядю Юнуса в тюрьму, избил его до полусмерти. Он подло содействовал моему первому постыдному замужеству. И теперь — породниться с таким человеком? Пусть скажет спасибо, что мы ему не мстим!

— Месть теперь не в моде. Иначе нам следовало бы в первую очередь расправиться с теми, кто убил твоего отца, моего деда Дадаша.

До чего ж изворотлива девчонка! И, досадуя на Нинель, Баджи снова принялась объяснять то, что представлялось ей таким простым и понятным и что Нинель отвергала своей скептической ухмылкой. Баджи видела, что ее слова вызывают у дочки скуку, раздражение.

— Ах, мама, ты мыслишь совсем по старинке! — в конце концов не выдержала Нинель.

Баджи горестно вздохнула: было время, она сама досаждала другим подобными упреками. А теперь? Что ж, может быть, в самом деле она отстала? Жизнь идет вперед. Четверть века, отделяющие мать от дочери, — немалый: срок.

А вместе с тем в глубине души Баджи что-то властно протестовало. Нет, нет, возраст не основание, чтоб считать себя отсталой! Баджи не хотела, не могла принять упрека дочери — он звучал как оскорбление, больно ударившее по сердцу.

— Так вот, дочка… — начала она ровным, жестким тоном, — по старинке я мыслю или не по старинке, а ты заруби себе на носу: пока я жива, ноги этого заядлого мусаватиста не будет в нашем доме!

Нинель не осталась в долгу:

— Я не уверена, что Хабибулла-бек так уж стремится быть твоим частым гостем! Надо думать, что и у него сохранилась старая классовая спесь… И где логика? Ведь любишь же ты Лейлу и Гюльсум, дочерей своего врага!

— Да что ты сравниваешь! Хабибулла для них чужой человек в сущности. Никогда не заботился о девочках, не обращал на них никакого внимания. И в этом их счастье. А Абас — сын, продолжение рода Ганджинских, которым Хабибулла так кичится! Хабибулла любит его, гордится им. Перетащил жить к себе от матери и сестер! Уж, наверно, немало вложил в своего сына такой папаша! И в этом беда Абаса…