— Не ценят в Советском Союзе, как благородно вела себя Турция во время войны, соблюдая нейтралитет! — воскликнул он, казалось, забыв, с какой тоской, с каким страстным нетерпением ждал он в ту пору дня, когда Турция нарушит нейтралитет и выступит на стороне Германии.

— Соблюдая нейтралитет? — Абас с сомнением покачал головой. — Да кто же не знает, что во время войны Турция помогала Германии сырьем, пропускала немецкие суда через Дарданеллы, давала приют фашистской агентуре! А в самые трудные для нас дни грозилась выступить против Советского Союза и этим заставляла нас оттягивать часть нашей армии к турецкой границе! Она, правда, не участвовала в военных действиях и проделывала все это под маской нейтралитета, но нейтралитет тот был дружественным фашистской Германии и враждебен — нам!.. У тебя, отец, в отношении Турции, как всегда, весьма ошибочные представления… — заключил Абас с чуть виноватой улыбкой.

— Ошибочные? — выкрикнул Хабибулла. — Ты забыл, что говоришь с отцом!

— Извини, если обидел, но в этом вопросе я остаюсь при своем мнении.

— Спасибо, если только в этом вопросе! Ведь ты теперь во всем заодно со своей маменькой и с ее друзьями. Вконец обабился!

— Прошу тебя, отец, оставь мою мать в покое! Она достаточно наслышалась от тебя подобных слов. И друзей ее оставь в покое.

Сказано это было так твердо и решительно, что Хабибулла сник.

— Вижу, что мне, старику, одно остается — умереть! — пробормотал он, печально опустив голову.

Нинель стало жаль его.

— Право, Хабибулла-бек, Абас не хотел вас обидеть. Он ведь только…

Хабибулла встрепенулся:

— А ты не суй нос в спор между мужчинами — не подобает это порядочной женщине!

Баджи, молча слушавшая весь разговор, едва не вспыхнула. Как смеет он повышать голос в ее доме, говорить с ее дочкой таким тоном! Надо бы проучить нахала!

Но Баджи снова сдержала гнев: ведь она дала себе слово избегать всего, что может внести рознь в семейную жизнь дочери. И ода не пожалела об этом, ибо сама Нинель не склонна была дать себя в обиду.

— Извините, Хабибулла-бек, если попрошу вас вспомнить, что вы говорили недавно по такому поводу в доме Телли-ханум, — с деланной кротостью произнесла Нинель.

— Не могу я помнить все, что говорил, а стенограмму своих высказываний я не веду!

— Позвольте вам напомнить… Вы спорили с Мовсумом Садыховичем, в спор вмешалась Ляля-ханум. И вы похвалили ее за ум: благодаря ее вмешательству воцарилось, как выразились вы, взаимопонимание. Так ведь?

Хабибулла выжидающе молчал: что еще скажет эта выскочка?

— А если так, — продолжала Нинель с хитринкой, — как вяжется это с выговором, который вы только что сделали мне?

Хабибулла пробурчал что-то невнятное. А Баджи готова была захлопать в ладоши: молодец Нинель!

Абас весело рассмеялся, обратив все в шутку:

— Как видишь, отец, моя Нинель оказалась не глупей твоей Ляля ханум: вот и среди нас тоже воцаряется взаимопонимание.

— Взаимопонимание!.. — язвительно передразнил Хабибулла.

Раз от раза споры между отцом и сыном становились горячей. Баджи прислушивалась к ним, никогда не вмешиваясь, но каждый раз мысленно одобряя позицию Абаса.

Она наблюдала за своим зятем настороженно, неотступно. Как он относится к Нинель? Как разговаривает с тетей Марией?

Казалось, она упорно ищет в нем пугающие ее черты, возможно унаследованные им от отца: они оправдали бы ее подозрительное и недружелюбное отношение к зятю.

Ее раздражала его мальчишеская манера ввертывать в речь немецкие словечки, вроде «гут», «найн», «цум тойфель», подхваченные им на фронте. Но она забывала о них, когда видела, как он сидит допоздна над книгой, наверстывая упущенное в войну.

В день свадьбы, сказав Хабибулле, что его сын давно вошел в ее семью, она бросила это только в ответ на колкости недруга, чтоб не остаться перед ним в долгу. Но вот сейчас она поняла, что в тех словах таилась еще не осознанная ею большая правда: Абас и в самом деле вошел в ее семью!

И Баджи проникалась к Абасу благодарностью и робким желанием ответить ему за это материнской лаской.

«Странно, — думала Баджи, — дожить до моих лет и ни разу не быть в Москве…»

Но так сложилась жизнь. Много лет назад ее поездке в столицу на театральную олимпиаду помешала малютка-дочь. В сорок нервом собралась было Баджи побывать с Нинель в Москве на обратном пути из Ленинграда — разразилась война.

Были за долгие годы и другие препятствия, помехи к поездке, и Баджи, словно в этом была ее вина, стала даже злиться на себя.

Но теперь, надо думать, никто и ничто не стоит на пути поезда, мчащего ее в столицу и с каждым километром приближающего желанную минуту. Баджи с волнением вглядывалась в мелькавшие за окном вагона подмосковные поселки, заводы, строения.

На московском перроне бакинцев встретили с букетами в руках известные актеры, деятели культуры приветствовали собратьев по искусству. Толпились у вагонов и люди южного типа — это азербайджанцы-москвичи пришли по видать своих бывших земляков. Среди них Баджи сразу увидела двоих:

— Газанфар! Ругя!

— Ты присутствуешь тут, конечно, как один из ветеранов азербайджанского театра? — пошутила Баджи, обнимая Газанфара. — Помню, ты рассказывал, что играл когда-то в рабочем драмкружке и благодарные зрители даже качали тебя после спектакля.

Газанфар рассмеялся:

— Было такое! Но теперь-то, надеюсь, будут качать кого-нибудь другого — из вашей братии!

Когда возгласы, смех, расспросы утихли, Ругя шепнула:

— Будешь жить у нас, Баджи-джан! Найдется о чем вспомнить, о чем потолковать!

Баджи замялась, оглянулась на своих спутников — они уже ждали ее. Газанфар тронул Ругя за руку:

— Баджи знает, что более дорогого гостя, чем она, для нас нет, — ласка и приют для нее в нашем доме обеспечены. Но вправе ли мы отрывать Баджи от ее товарищей по театру? Не обидит ли она их, если отделится? Думаю, ей сейчас лучше быть с ними, а нам пусть даст слово, что но первому зову она — у нас. Что скажешь на это, гостья?

Баджи молча протянула руку ладонью вверх — знак согласия, а Газанфар, как в таких случаях принято, мягко шлепнул по ней своей широкой ладонью.

— До скорой встречи, Баджи!..

Телли тоже увидела на перроне знакомое лицо.

— Мовсум Садыхович! Здесь, в Москве? Какими судьбами? — восклицает она с игривой улыбкой, принимая от него огромный букет цветов.

Для всех ясно, что свидание ее с Мовсумом Садыховичем в Москве заранее обусловлено. Да, он прибыл в Москву днем раньше, снял номер в гостинице, где должны остановиться бакинцы. И хотя в театре хорошо известны истинные отношения этой пары, сцена, разыгранная Телли на перроне, позволяет ей считать, что необходимые приличия соблюдены.

Эта гастрольная поездка в столицу — не первая в житии театра. Но для Баджи она — первая встреча с москвичами, с театральной Москвой. Обычное волнение, сопутствующее артистам, когда они показывают свое искусство незнакомому зрителю, здесь превращается у Баджи в тревогу: ведь выступать предстоит перед людьми, но знающими азербайджанского языка. А в репертуаре — такие серьезные пьесы, как «Вагиф», «Гроза», «Двенадцатая ночь»… Выдержит ли театр экзамен перед искушенными московскими зрителями? Укрепят ли эти гастроли дружеские и творческие связи между Азербайджаном и Москвой?..

В свободное от спектаклей и репетиций время актеры осматривают достопримечательности столицы то в одном конце города, то в другом. Баджи досадует, что машина идет слишком быстро: глаза хотят задержаться на всем, что видят впервые.

Вот машина выехала на Ленинградское шоссе, и кто-то сказал, что оно ведет прямо в Ленинград. Серый асфальт приковал к себе взгляд Баджи. Ленинград так близок! Побывать бы там вновь, посмотреть, каким он стал, повидать людей, с которыми она сроднилась!

«И доктора Королева…»

Интерес, который проявляет Баджи к жизни столицы, вызывает у Телли улыбку превосходства. В Москве Телли уже в третий раз: дважды прилетала она сюда с Мовсумом Садыховичем и теперь то и дело подчеркивает, как все здесь знакомо ей.