Теймур развернул его и расстелил на полу неподалеку от скатерти.

«Шушинский хали!» — тотчас признал Шамси. Он обежал привычным взглядом края ковра и сразу определил: два ханских аршина на пять, три русских аршина на семь с половиной.

Шамси видел, что ковер лежит, не образуя складок, что края его ровные, не съеживаются и не топорщатся. Слегка проведя рукой по ковру, он оценил его тонкую крепкую ткань, короткий ворс и ровную стрижку. Прекрасный ковер! Напрасно некоторые считают, что тушинский хали уступает персидскому и текинскому!

Теймур вынул из кармана большой, туго накрахмаленный платок и, смочив его край слюной, стал с силой тереть о ковер.

— Так, кажется, ковроторговцы определяют качество красок? — спросил он, протягивая Шамси платок: даже легкого следа краски не оказалось на белом полотне.

— Так, — сказал Шамси тоном, каким говорят с ребенком, и снисходительно улыбнулся.

«Ну, что скажешь, Шамси, про ковер?» — прочел он во взгляде Теймура.

«Стоит не меньше восьмисот рублей золотом!» — с восторгом отметил Шамси про себя.

— Ковер неплохой… — произнес он, однако, сдержанно, стараясь скрыть от Теймура свой восторг.

Впуская Теймура в дом, Шамси не намеревался приглашать его на торжество и полагал отделаться от непрошеного посетителя, наскоро угостив, но подарок был слишком ценным и обязывал к полному и настоящему гостеприимству.

— Прошу тебя, раздели со мной и с моими родственниками и друзьями наш светлый праздник новруз! — сказал Шамси Теймуру и с почти искренним радушием усадил его у края скатерти, расстеленной на главном ковре.

Сквозь замочную скважину женщины ухитряются разглядеть новый ковер.

— Это будет свадебный подарок для моей Фатьмы! — заявляет Ана-ханум.

Ругя не жадна. К тому же, Бала еще слишком мал, чтобы ей заботиться о его свадебных подарках. Но младшую жену злит бесцеремонность старшей, и она возражает:

— Лучшее в доме, как известно, переходит к сыну — на этом ковре будет сидеть со своей молодой женой мой Бала.

— У Ругя на уме — одно: мужчина и женщина сидят на ковре, — усмехается Фатьма; она считает себя достаточно взрослой, чтоб отпускать подобные замечания.

— Твоя мамаша сама непрочь посидеть на ковре с мужчиной, да охотников нет! — отвечает ядовито Ругя.

Во тьме грядущего скрыто, где Бала будет сидеть со своей женой, но сейчас ему явно хочется поиграть на новом красивом ковре.

— Пусть только твой выродок ступит ногой на ковер, я его кипятком ошпарю! — злобно шипит Ана-ханум и, услышав шаги Шамси, отбегает от двери.

Пускается наутек и Фатьма.

— Ослепнете, прежде чем это случится! — кричит Ругя им вслед и сама отбегает в другую сторону.

Возясь на кухне возле плиты, Баджи слышит, как ссорятся жены.

«Зачем Теймур принес сюда этот ковер? — размышляет она. — Зачем он здесь? Ради чего?..»

Неясная тревога закрадывается в ее сердце.

Много раз в этот день спускался Шамси во двор, отворял дверь и кланялся гостю, приложив руки к груди и полузакрыв глаза, точно преисполненный радости и умиления.

При этом он не забывал бросить взгляд на руки гостя в надежде на подарки, которые принято делать в светлый праздник новруз и счет которым так неожиданно и щедро открыл Теймур.

Все приглашенные были в сборе — разумно являться в гости во-время, пока лучшие места за праздничной скатертью не заняты и лучшие куски не съедены, — и только Хабибулла отсутствовал. Шамси уже начинал терять надежду увидеть своего друга, когда внизу раздался стук дверного молотка.

«Наконец-то!» — подумал Шамси с облегчением и поспешил во двор.

Он открыл дверь, и лицо его готово было расплыться в приветливую улыбку, предназначенную его другу, как вдруг, вместо Хабибуллы, он увидел в дверях Юнуса.

«Везет мне в этот новруз на нежданных гостей!» — с досадой подумал Шамси.

Но вслух он произнес:

— Здравствуй, здравствуй, племянник! Спасибо, что не забыл в светлый праздник новруз поздравить дядю! Заходи, гостем будешь!

И улыбка, хотя и не столь приветливая, какая предназначалась Хабибулле, появилась на его лице.

Следовало Юнусу почтительно ответить на приветствие, поздравить дядю с праздником, пожелать ему долгих лет и здоровья, и уже затем, при гостях, улучив минуту, обратиться к нему с просьбой отпустить Баджи — ведь именно так договорился он с Арамом. Но увидя Шамси, Юнус, вместо слов учтивости и миролюбия, неожиданно произнес:

— После того, что между нами произошло, я не могу войти в твой дом… Но я помню, что однажды ты назвал меня сыном. И вот сейчас назвал племянником… Ты считаешь себя добрым мусульманином — неужели в такой день, как сегодня, если я обращусь к тебе с просьбой, ты мне откажешь?

«Вот тебе новогодний подарок!» — с тоской подумал Шамси и, догадываясь, о чем Юнус намеревается просить, жалобно пробормотал:

— Ты все о том же!..

— Если не хочешь отпустить ее даром — отпусти за услуги, за мой труд, я тебе отработаю, починю в твоем доме все, что требуется, и буду впредь починять. Именем моего отца и твоего брата, покойного Дадаша, прошу. Отдай мне мою сестру, прошу тебя, дядя Шамси, отдай! Мы брат и сестра и не должны жить в разлуке!

Юнус говорил горячо. Казалось, еще миг — и Шамси согласится.

— Гости ждут меня, племянник! — сказал, однако, Шамси нетерпеливо. — Поднимемся наверх, отведаем вкусных блюд, на душе станет легче — потолкуем. Недаром говорят: сперва еда, потом беседа. Дела сразу не делаются!

Поднимаясь по лестнице, Юнус услышал доносившийся из кухни голос Баджи. Сердце его забилось сильней.

— Хотелось бы мне повидать сестру, — сказал он Шамси.

«Назойливый малый!» — подумал Шамси и сухо ответил:

— Занята сейчас твоя сестра по хозяйству — у нас, ты сам видишь, праздник, гости. Успеешь еще наговориться — от женщин, как известно, много ума не наберешься!

Юнус вошел вслед за Шамси в комнату для гостей. Вокруг скатерти, уставленной изделиями Ана-ханум, сидело десятка полтора людей. Шамси усадил Юнуса и представил присутствующим:

— Это сын покойного родственника…

Он говорил таким тоном, точно извинялся за промысловый и далеко не праздничный вид Юнуса. Хорошо было бы посадить этого малого куда-нибудь в сторонку, да неудобно: что ни говори, а ведь он — сын двоюродного брата.

Трапеза еще не начиналась, и в ожидании, когда мулла прочтет застольную молитву, после которой можно приступить к еде, гости сидели чинно и сдержанно, вполголоса беседовали. Большинство из них были родственники Шамси, Ана-ханум и соседи-торговцы. Почти всех их Юнус видел впервые, ни с кем из них никогда не сталкивался и, однако, испытывал к ним какое-то чувство недоверия и неприязни.

Наконец мулла Абдул-Фатах прочел молитву, и гости с шумом принялись за еду. Чего только не наготовила Ана-ханум!.. Щедро угощал Шамси своих дорогих гостей в этот новруз!

Когда все слегка насытились, Абдул-Фатах скользнул взглядом по блюду, на котором лежала рыбья голова, огладил свою бороду и начал:

— В святых книгах сказано: за то, что злой Шумр убил святого имама Хуссейна, витязь Мухтар убил злого Шумра, и отсек ему голову, и положил ее на блюдо, и принес ее погруженному в горе сыну убитого имама Хуссейна, имаму Зейнал-Абдину, говоря: «Утешься, имам Зейнал-Абдин, враг получил заслуженное возмездие!» И имам Зейнал-Абдин, увидя на блюде голову убийцы своего отца, приказал снять глубокий траур, который люди носили по убитому, святому мученику имаму Хуссейну… Рыбья голова, которую вы видите перед собой на блюде, напоминает нам, что наши враги-иноверцы теперь получили заслуженное возмездие и что мы можем снять траур по тем, кто погиб в суровые дни весной прошлого года, и вкушать сладости, печения и плоды, разложенные вокруг мертвой головы и освещаемые веселыми огнями свечей.

Слушавшие одобрительно кивали. Абдул-Фатах видел сочувственные взгляды и понимал, что слова его пришлись присутствующим по душе. Поэтому он был несказанно удивлен, когда молодой парень, его бывший ученик, воскликнул: