После ухода гостьи Мовсум Садыхович, покачав головой, сказал:

— Видно, хватает у твоей подруги хлопот с дочкой. Не завидую ей!

— Конечно, Нинель не сравнить с твоей Мариам, — не без яда заметила Телли.

— Да, моя Мариам — замечательная девушка! — с чувством воскликнул Мовсум Садыхович, приняв слова Телли за чистую монету. — Послушная, слова громкого не скажет ни мне, ни матери. Избегает мальчишек — не то что эта девица. Интересуется театром, выступала успешно в школьном спектакле. Ничего, кроме хорошего, про мою Мариам не скажешь! Правда, слишком уж скромна. Вот окончила она десятилетку с золотой медалью, обсуждаем, где девушке продолжать образование. Мариам хочет быть учительницей, а я считаю, что она достойна лучшей участи, чем губить свою молодость в душных классах, воюя с озорниками. То ли дело жизнь актрисы, как я наблюдаю! Всегда на виду, почет, слава! Я и советую дочке поступить в театральный институт, поучиться год-два, а там видно будет. На хлеб ей, слава аллаху, зарабатывать не придется, пока я жив… Как твое мнение?

Видно, забыла Телли свои давние неуважительные слова о театральных учебных заведениях, поскольку ответила:

— Могу ли я, актриса, не согласиться с тобой! Мне в ее годы приходилось скрывать от родителей, что я учусь в театральном техникуме, а ведь отец мой был человек интеллигентный — когда еще окончил русскую гимназию! В театральный институт предлагаешь ты? Да ведь твоя дочка, Мовсум, — счастливица, имея такого отца!

Мовсум Садыхович был польщен: не ожидал он такой похвалы от своей капризной подруги!

— Культура, Телли-джан, с каждым днем идет вперед! — сказал он и смущенно развел руками, как бы признавая ту силу, перед которой не волен устоять…

Па другой день Телли позвонила к Нинель и ласково прощебетала:

— Приходи, Нинель-джан!

Нинель не заставила себя просить, явилась к Телли и с того дня зачастила к ней.

Случалось, Нинель задерживалась у Телли до позднего часа, и тогда хозяйка звонила к Баджи, прося разрешить гостье остаться ночевать.

— Не беспокойся, твою дочку здесь не обидят! — всякий раз насмешливо заверяла Телли, едва сдерживая чувство превосходства.

Однажды, в ответ на такое ходатайство, Баджи отрезала:

— Нинель может и вовсе не возвращаться домой, если у тебя ей нравится больше!

И бросила трубку.

Нинель отнеслась к этому спокойно. Мать гонит ее из дому? Что ж, не стоит унижаться. Проживет и без родительского дома.

Телли поддержала девушку.

— Поживи у меня! — с легкостью предложила она. — Не соскучишься! А летом вместе поедем отдыхать. Мовсум Садыхович уже присмотрел дачу с садом у самого моря. Чистый воздух, фрукты! Согласна?

— Спасибо, тетя Телли…

Совсем иным был уклад жизни в доме Телли в сравнении с тем, к какому Нинель привыкла.

В дни, когда у Телли не было репетиции или утреннего спектакля, она нежилась в постели до полудня. Затем начинались телефонные разговоры, визиты подруг. Платья, туфли, шляпки! Нередко к обеду и уж непременно вечером — гости.

Частенько гости засиживались до глубокой ночи, и Нинель приходилось, преодолевая зевоту, дожидаться, пока они уйдут, чтоб устроить себе постель в столовой на тахте. Но прежде чем лечь, нужно было убрать со стола, вымыть посуду — домработницы в доме Телли не приживались, несмотря на старания Мовсума Садыховича, а сама Телли не склонна была портить руки грубой работой. Впрочем, не следует думать, что Телли стремилась эксплуатировать Нинель — просто так уж повелось.

Не высыпаясь, Нинель стала опаздывать на лекции, а то и просто пропускала их. Теперь нелегко стало выполнять институтские задания. Вскоре она провалила один зачет, за ним другой.

И все же Нинель не жаловалась на свою жизнь у Телли. Здесь было легче, чем дома, где ей приходилось видеть недовольное лицо матери, ее осуждающие глаза Здесь, казалось, ее хорошо понимают — и тетя Телли, и Мовсум Садыхович, и все их друзья…

Изредка Нинель на часок-другой забегала домой. Она старалась приходить в то время, когда мать была занята в театре.

Почти не встречаясь с Нинель, Баджи пыталась уверить себя, что ее мало трогает это. Но в глубине души она огорчалась и злилась: нечего сказать, подходящую подругу нашла себе дочка! Стоило этой вертихвостке Телли приласкать девчонку, как та забыла родную мать!

Кто виноват? Конечно, Абас! И конечно, Телли — ведь она покровительствует девчонке, зазывая ее к себе. Но больше чем кого-либо Баджи неизменно винила Хабибуллу: именно он в конечном счете причина ее невзгод.

Как раз в ту пору, встретившись с Хабибуллой на улице, Баджи уловила на его лице выражение торжества. Он словно хотел сказать: ты, Баджи, издавна презираешь и ненавидишь меня, а ведь рано или поздно, хочешь ты того или не хочешь, придется тебе признать меня свояком! И это торжество недруга еще больше укрепляло в Баджи решимость бороться. Зря торопится он праздновать победу!

День шел за днем, и завсегдатаем в доме Телли стал и Абас.

Случалось, Телли под тем или иным предлогом уходила, оставляя молодых людей вдвоем.

— Сладости и вино — в буфете. Ешьте, не стесняйтесь. Вы — в своем доме! — говорила она, уходя.

Как счастливы бывают молодые влюбленные, оставшись вдвоем, вдали от любопытных, осуждающих глаз!

Нинель была увертлива, но Абас все же настигал ее, и она позволяла ему целовать себя, забывая в тот миг о том, что он сын ненавистного ее матери Хабибуллы-бека Ганджинского и что в любую минуту может вернуться хозяйка дома, тетя Телли.

Сюда, в дом Телли, по старой дружбе захаживал Хабибулла. Не зря говорят: птица летит в свою стаю!

Узнав о дружбе Абаса с Нинель, он поначалу возмутился. Не потому, впрочем, что Нинель ему не правилась — девица не хуже и не лучше других современных девиц, к тому же недурна собой. А потому, что сын Хабибуллы-бека, род которого восходит к исконным властителям Азербайджана, готов связать свою жизнь с внучкой заводского сторожа, с дочерью большевика и ко всему — наполовину русской. Нет, не о такой невестке мечтал Хабибулла-бек Ганджинский!

Увидя, что Телли покровительствует молодым, Хабибулла вконец обозлился. Не ожидал он такого вероломства от старого друга! Уж не Мовсум ли Садыхович, ревнуя Телли к прошлому, завидуя бекскому превосходству, из мести подбил ее на это?

Хабибулла высказал Телли свое возмущение, а та в ответ сказала:

— Не думала я, Хабибулла-бек, что вы настолько постарели и перестали понимать чувства молодых!

— Сама ты, мой друг, не так уж молода! — огрызнулся Хабибулла. — А старость моя тут ни при чем. Все дело в том, что мой Абас и эта девица — не пара.

— Не пара? — с искренним удивлением воскликнула Телли. — Объясните, пожалуйста, почему?

Хабибулла вяло махнул рукой: объяснять то, что каждому разумному человеку и так ясно?..

Да, не порадовал сын Хабибуллу своим выбором. Но что поделать, если последний отпрыск Ганджинских так опростился, осоветился, осолдатился, что не сознает, в какую пропасть катится?

Проявить власть отца и образумить сына? Но нынче дети не очень-то слушаются отцов. В старое доброе время посмел бы он, Хабибулла, сказать отцу хоть одно слово наперекор? Покойный Бахрам-бек быстро усмирил бы его!

Нет, он, Хабибулла-бек Ганджинский, не станет зря подставлять свое бекское достоинство под удар советского мальчишки, солдата. Брак Абаса, по-видимому, дело решенное, предотвратить его уже невозможно, а поскольку это так, то следует примириться с обстоятельствами и даже поискать в них что-то положительное.

Хабибулла искал и, в конце концов, охваченный злорадным чувством, нашел себе утешение: надо полагать, что и Баджи не слишком рада предстоящему родству!

Нашлись и другие, с виду противоречивые, но весьма существенные соображения, побуждавшие Хабибуллу умерить свой гнев. Он отдавал должное Баджи — со таланту, положению. И ему, пребывавшему в упадке, представлялось теперь даже в какой-то мере лестным и выгодным породниться с видной, всеми уважаемой актрисой. Кто знает, быть может, влиятельная теща Абаса избавит ее свояка от ненавистной корректуры, поможет занять место, соответствующее его способностям, знаниям? Он ведь не так стар, как хочет его изобразить молодящаяся Телли.