Фатьма, подойдя к гробу, всплакнула — из приличия, а не от горя. Да и какое, по правде сказать, горе принесла ей эта смерть? Уже многие годы супруги были в разводе, жили врозь и почти не встречались, стали друг другу чужими. А о том времени, когда они еще были вместе, — о замужестве, полном горестей и унижений, выпавших на долю Фатьмы, — не стоило и вспоминать!

Побыли подле покойного его дочки Лейла и Гюльсум. Обе в темных платьях, в темных платках — как надлежит в подобных печальных обстоятельствах. Они стояли серьезные, тихие, но глаза их были сухи. Кто знает, быть может, думали дочки, глядя на мертвеца, что в сущности никогда не знали они ни отцовской ласки, ни заботы. Прожили они без отца детство и юность. Проживут без него и взрослыми, самостоятельными.

Ляля-ханум то и дело прикладывала к глазам скомканный шелковый платочек: умер ее верный друг, единомышленник и поклонник, не сбылись их заветные мечты, с каждым днем становится вокруг все меньше и меньше настоящих людей. Но, думая так, печалилась Ляля-ханум скорей о своей собственной участи. Ушли молодые, счастливые годы. Что ищет ее впереди? Неужели такой жалкий конец?

Мало, очень мало народу пришло проститься с покойным, и Баджи удивлялась этому. Большую часть своей жизни, без малого полвека, прожил человек в этом городе, кем только не был он за долгие годы! Приказчиком у Шамси, репортером, агитатором-мусаватистом, работником Наркомпроса, директором театра и, наконец, корректором. Где только не вращался, с кем не встречался! А где же они, те люди? Почему забыли Хабибуллу, Хабибуллу-бека Ганджинского, почему не пришли отдать ему последний долг? Наверное, не оставил он по себе доброй памяти.

Да, мало кого огорчила смерть Хабибуллы, и мало было слез. Не зря говорят: если душа не пожалеет, слезы не потекут.

Только Абас — хоть он не плакал над покойным — был глубоко опечален. Много смертей видел он на войне. Тяжело пережить смерть товарища, но, пока живешь, есть надежда, что найдешь новых товарищей и друзей. А потеряешь родного отца — второго тебе уже никогда и нигде не найти.

Родной отец… С неделю назад Хабибулла велел Абасу принести ему фамильную старинную шкатулку, в которой хранились важные документы, письма и ключик от которой он всегда держал при себе, в жилетном кармане, у сердца. Он вынул из шкатулки фотографию… Вот он, Хабибулла, ласково улыбающийся, а на руках у него, обняв за шею, — малыш в огромной белой папахе, сползающей на глаза, — его сын Абас.

Фотографию эту, как ни странно, Абас видел впервые, и Хабибулла со скорбной торжественностью молча вручил се сыну, всем своим видом говоря: пусть, мол, злословят обо мне, но ты, Абас, помни родного отца!

Так было с неделю назад. А сейчас Хабибулла лежит мертвый, и сын, стоя в сторонке рядом с Баджи, вполголоса говорит:

— Я знаю, отец был трудным человеком для себя и для других. Много неприятного доставил он и вам, Баджи-ханум… Но теперь вы простите его.

— Быть может, виной всему — среда, в которой Хабибулла-бек вырос и жил… — помедлив, ответила Баджи, чтоб хоть как-нибудь утешить Абаса…

«Наступил твой час — торжествуй!» — еще звучал в ушах Баджи голос Хабибуллы.

Но она не испытывала предсказанного ей торжества. Теперь ей даже было жаль покойного: ушел из жизни неглупый, способный, образованный человек — в этом она всегда отдавала ему должное. Правда, он не применил эти свои хорошие данные во благо людям, напротив, даже вредил им. Его дети? Если они внушают уважение и доверие к себе, то лишь благодаря тому, что были свободны от влияния отца.

Впрочем, если б Хабибулла остался жить… Ведь перед смертью он силился что-то сказать, объяснить, спросить. Но она тогда так и не поняла его бессвязного лепета… Иногда человеку не хватает целой жизни, чтобы стать мудрым, постичь главное. Кто знает, если бы Хабибулле подарили еще одну жизнь, — неужели и тогда остался бы он таким нее? Нет, нет, не может человек не изменяться к лучшему! Разве не стали иными Фатьма, Ругя и, наконец, она сама?

Да, человек меняется. К лучшему. Нужно только успеть сделать это в срок, скупо отмеренный тебе судьбой.

Хабибулла, Хабибулла-бек Ганджинский не успел.

Давно грозилась Телли покинуть сцену. И наконец, пышно отпраздновав двадцать пять лет работы в театре, ушла на отдых.

Причин для этого, по мнению Телли, вполне достаточно. Одна представлялась ей особенно убедительной и притом благородной: нет смысла оставаться на сцене, поскольку ей уже не сделать большего, чем достигнуто. Судя по репертуару, соблазнительных ролей ее плана не предвидится. И самое главное — она не в меру располнела.

Придя к Баджи, она вертится перед зеркалом, утешаясь тем, что полнота ей идет.

— Я становлюсь толстушкой! — беспечно восклицает она.

— Варламов и Давыдов — надеюсь, тебе известна их внешность? — не расстались из-за этого с театром! — говорит Баджи с укором.

— Варламов и Давыдов — мужчины. А я — как тебе известно — не только в жизни, но и на сцене — женщина! Менять амплуа, скажешь? Играть комических старух? Нет уж, спасибо!

— Я тоже не статуэтка, однако…

— Тебе удалось сохранить фигуру, — взгляни в зеркало, какая ты тоненькая рядом со мной.

— Делай, как я, гимнастику, соблюдай диету и похудеешь.

— Но я вовсе не собираюсь превращаться в такую палку, как жена твоего дядюшки Шамси! Да и ради чего мучить себя?.. — Телли делает несколько шагов по комнате, игриво виляя бедрами. — Да и Мовсум мой против того, чтоб я худела!

Баджи на мгновение смолкает: тошно слушать такую глупую болтовню. Возмущение душит ее.

— Мовсум! Мовсум решает твою судьбу на сцене — он, видите ли, предпочитает толстушек!

— Он любит меня, вот что. Он кормит меня и одевает!

Баджи уже не сдерживается:

— За это и раздевает!

— Он — мой муж!

— Есть чем гордиться!

— Скажи еще, что нет у нас брачного кебина, какой выдал тебе мулла, когда ты соединялась с твоим первым супругом, ночи Теймуром!..

Телли давно ушла, а Баджи все еще не может прийти в себя. Она долго злится на Телли, но в конце концов признает: обе хороши — разругались, как базарные бабы!

Подобные стычки, впрочем, стали привычными, ни та, ни другая сторона не придает им большого значения, и уже на третий день Телли, как ни в чем не бывало, звонит Баджи и, ласково пощебетав о том о сем, озабоченно говорит:

— Мне нужно срочно повидать тебя!

Дел у Баджи выше головы, но чувствуя, что размол в не пришел конец, она дружелюбно восклицает:

— Приходи!

— Я предлагаю встретиться на углу у «Пассажа». Есть важное дело!

Баджи мало верит в важные дела Телли. Вряд ли ошибется она и на этот раз. Но сделав первый шаг на стезе мира, она не может не сделать и второй.

Оказывается, Мовсум Садыхович обещал Телли ценный подарок — новую спальню. Отбыв в очередную поездку, он предоставил Телли право выбора, и теперь Баджи нужна ей как советчица.

В подобной роли Баджи выступает не впервые. Сама она одета несравненно скромней, чем Телли, но та нередко обращается к ней с просьбами сопровождать ее но магазинам, к портнихе, к лучшему в городе сапожнику. Баджи никогда не отказывается, но с некоторых пор такие просьбы становятся слишком частыми: Телли отравлена ядом приобретательства, а ее друг, потворствуя этой неутолимой жажде, делает все, чтоб усугубить болезнь…

Директор магазина отлично знает обеих известных в городе актрис и радушно встречает их.

— Мовсум Садыхович просил меня показать вам, Телли-ханум, самые лучшие гарнитуры. Прошу вас и вас, Баджи-ханум, пройти со мной на склад — в открытую продажу мы такую мебель не пускаем!.. Извините, что веду вас через черный ход.

Все трое гуськом пробираются в мебельных джунглях склада.

— Что скажешь об этой? — взволнованно спрашивает Телли, кивая на спальню карельской березы.

— Красивая, — признает Баджи. — Но только слишком уж роскошная. А вот эта, по-моему, скромней, изящней и при этом вдвое дешевле.