Баджи заслушалась… Внезапно владелец чайной плеснул в нее опивками: нечего заслонять вход! Баджи выскочила из чайной.

— Пошла вон! — услышала она вслед.

Баджи бродила по Черному городу.

На одном из углов она увидела халвачи́ — торговца халвой. На его складном столике лежали желтые кубы кунжутной халвы.

Подойдя вплотную, Баджи долго и молча смотрела, как халвачи́ разрезает халву на мелкие кубики, развешивает их на жестяных самодельных весах.

— Дай кусочек! — сказала она.

— Пошла вон! — ответил халвачи́.

Но Баджи не уходила.

С месяц назад она вот так же подошла к халвачи́ и смиренно попросила кусочек халвы.

«Нищенка!» — решил тогда халвачи́.

Но он не прогнал Баджи от себя в тот день. Он огляделся по сторонам. Улица была пустынна.

— Потанцуй — тогда дам, — сказал он, уставившись на Баджи.

Баджи было стыдно танцевать перед чужим мужчиной. Но халвачи́ заманчиво разрезал халву на маленькие кусочки, взвешивал их на своих весах и красиво раскладывал на столике; и чем меньше становились кусочки, тем доступней они казались Баджи. Кунжутная халва, сладкая, липкая! Глаза Баджи затуманились, рот наполнился слюной. Баджи не в силах была устоять и, не спуская глаз с халвы, стала танцевать.

Халвачи́ долго разглядывал Баджи, прежде чем дать кусочек. Ей было стыдно, но халвачи́ заплатил за стыд кусочком халвы, и Баджи была довольна.

Она обращалась к халвачи́ уже не впервые, и всякий раз он долго разглядывал ее, пока она жевала твердую кунжутную халву. Теперь Баджи почти не испытывала стыда. Она не торопилась: халва была вкусной, хотелось извлечь возможно больше радости из маленького желтого кубика.

С каждым разом халвачи́ уменьшал кусочки. Затем он стал ограничиваться тем, что соскребывал ножом прилипшую к деревянной дощечке патоку и, снимая ее другим ножом, давал Баджи вместо кубика тягучую стружку. Однажды он заявил:

— Хватит с тебя, если полижешь халву.

Становясь на цыпочки, Баджи тянулась к глыбе халвы, лизала липкие грани.

— Хватит! — отгонял ее халвачи́, как муху.

Вчера он обманул Баджи, не дав даже коснуться халвы. А сегодня и вовсе прогнал ее от себя…

Халвачи́ ошибался, считая Баджи нищенкой: она была обладательницей мешка с деньгами — так, по крайней мере, казалось ей, когда она держала в руках свой синий мешочек с несколькими копейками. Откуда были у нее эти деньги? Дважды в год — в праздники новруз и курбан-байрам — дарил Дадаш дочери по копейке; в синем мешочке была также копейка, найденная Баджи в щели пола. Правда, о том, чтобы истратить хотя бы одну из этих копеек, не могло быть и мысли: девочке надлежит копить деньги, чтобы в будущем улещать родственников мужа, особенно — злую свекровь. Баджи прятала синий мешочек глубоко в подстилке, по нескольку раз в день пересчитывала свои копейки. Она зорко хранила этот синий мешочек — жалкий откуп судьбе за далекое счастье…

Баджи пошла вдоль длинного одноэтажного здания.

Даже среди закопченных домов Черного города оно выделялось мрачностью и неприглядностью. Окна его находились у самой земли. Это были «номера» — наиболее дешевые жилища Черного города, приют нищеты.

Шум голосов, звук гармошки остановили Баджи у одного окна. Сквозь рваную занавеску Баджи удалось заглянуть внутрь комнаты. Какие-то женщины и мужчины сидели обнявшись и, раскачиваясь из стороны в сторону, пели хриплыми, пьяными голосами.

— Пьяницы! — пробормотала Баджи брезгливо, подражая отцу: Дадаш, соблюдая коран, не пил. Но в глубине души Баджи питала симпатию к пьяницам: много забавного делает пьяный человек — скандалит, дерется, валяется в лужах. Она просунула голову за занавеску.

— Куда прешь? — окликнул ее изнутри женский голос.

Баджи не двинулась с места… Кочегар напугал ее пожарным колоколом. Мазутник хотел хлестнуть ее тряпкой. Мальчишки кидали в нее камнями. Хозяин чайной плеснул в нее опивками. Халвачи́ отмахивался от нее, как от назойливой мухи. «Куда прешь?» — гнали ее теперь даже женщины из номеров. Все, все гнали ее от себя.

А куда, куда ей было идти?

— Сама пошла вон! — огрызнулась Баджи.

Кто-то кинул ей бранное слово.

— Бесстыжие! — крикнула она в ответ.

Она слышала, что так называют обитательниц номеров, знала — их презирают, и сама, не понимая за что, готова была их презирать.

Кто-то подскочил к окну. Баджи отбежала. Она бежала домой, шлепая по лужам, перебираясь через рытвины и канавы. Ноги ее были забрызганы грязью. Она ощущала усталость, голод и одиночество.

Дом, в котором жила Баджи, казался ей огромным.

Она не раз принималась считать его окна, но всякий раз сбивалась со счета.

Зато она знала, кому какое окно принадлежит. Десять ярких окон в верхнем этаже — это квартира заведующего; шесть рядом с ними — квартира его помощника; два окна в первом этаже — квартира тети Марии, экономки; два следующих — квартира Теймура, старшего охранника. Затем шли одиннадцать мутных окон — квартиры, в которых жили рабочие. А самое крайнее окно с разбитыми стеклами — окно комнаты ее отца.

Дом этот был несколько чище, красивей, стройней соседних домов. Иногда над квартирой Дадаша слышались звуки пианино, нестройный топот ног. Там, взявшись за руки, танцевали дети, приехавшие в гости к дочерям заведующего. Сидя подле больной, Баджи прислушивалась к музыке, к топоту ног. Случалось, что с потолка сыпалась отсыревшая штукатурка. Весело было, наверно, там, наверху!

Это был «фирменный» дом. Разве можно было сравнить его с жалкими номерами?..

Семнадцать лет прожил Дадаш в этом доме.

До того жил он в старом азербайджанском селении на северном берегу Апшерона, с малых лет работал в садах и на трудных в этих краях пашнях, разрыхляя вязкие комья глины, выкорчевывая мотыгой острые камни и заросли цепкой верблюжьей колючки.

Дадаш любил родные края и не покинул бы их, если б не страх перед кровной местью. Сам он не был убийцей — аллах упаси! — но вселении пылала вражда двух родов, к одному из которых, на беду свою, принадлежал Дадаш. Он помнил: когда ему было десять лет, мать заклинала его брата, в ту пору грудного младенца, чтоб тот, когда вырастет, отомстил за убитого родича. Почему мать обращалась к грудному младенцу, а не к Дадашу, десятилетнему мальчику? Да потому, что старший сын был мягок сердцем и тих нравом, и мать не верила в то, что он сумеет отомстить. Младший сын вырос, убил кровника и бежал из родного селения, подставив этим своих родичей под нож или пулю мстителя. Это случилось вскоре после того, как Дадаш взял в жены Сару.

В те годы Сара была юной, почти девочкой. У нее был тонкий стан, брови, на висках чуть загибающиеся кверху, черные густые ресницы щеточкой, какие унаследовала от нее Баджи. Дадаш женился немолодым — ему было много за тридцать, но когда он смотрел на Сару, сердце его билось, как сердце юноши. Когда же он прикасался к ней — оно стучало, как молоток жестянщика. Никогда не стучало оно так громко за всю его прошлую жизнь.

В ночь, когда брат, убив кровника, исчез из родного селения, бежали на южный берег, в город, и Дадаш с Сарой, потому что не хочет человек, когда он счастлив, подставлять свое сердце под нож или пулю мстителя ивы» пускать из рук счастье, явившееся впервые за долгие годы.

В Черном городе нанялся Дадаш на завод сторожем и прослужил там бессменно семнадцать лет. К чему менять работу и местожительство без особой причины?

Разве в других краях хлеб слаще, а соль солоней? Первое время он с тоской вспоминал чистый песчаный берег, свежий северный ветер с моря, утреннюю росу на виноградных кустах родного селения. Но Дадаш не хотел искушать судьбу, не ходил на северный берег, боясь столкнуться с кровниками: ведь не только его мать, качая колыбель, могла нашептывать младенцу слова мести.

В Черном городе Сара родила Дадашу первенца, и счастью Дадаша не стало предела, потому что сын, как говорилось исстари, — это хозяин очага, золотое солнце, которое светом своим озарит весь свой род. И Дадаш еще крепче стал любить Сару.