— Извините… — пробормотала Баджи. И тотчас, как только Чингиз вновь принялся за чтение, наклонилась к уху Гамида, шепотом спросила: — Кто это?

— Это новый друг-приятель Чингиза, Андрей Скурыдин. Он окончил восточный факультет, работает научным сотрудником в филиале Академии наук. Говорят, способный человек.

— А что связывает его с нашим драматургом?

— Насколько я понимаю — совместный отдых в ресторане «Интурист»!

— Откуда он?

— Откуда-то эвакуирован к нам.

— А здесь, на читке, как он очутился?

— В Комитете по делам искусств рекомендовали ввести его в наш худсовет…

Но вот наконец прочитана последняя страница, пришла пора высказываться. Как нередко бывает в таких случаях, никто не торопится выступать — не сразу соберешься с мыслями, не сразу найдешь верный тон. А кое-кто, возможно, и побаивается Чингиза — он злопамятен, мстителен.

Томительное молчание прервал бодрый голос Телли:

— Давайте поздравим нашего Чингиза с его первой работой как драматурга! — И она захлопала в ладоши.

Телли была почти искренна, — в чертах героини пьесы Зумруд она нашла что-то напоминавшее образ Эдили. В свое время, талантливо сыграв ту роль, она затем с успехом исполняла сходные роли и в других пьесах. Хорошо бы уже сейчас сделать заявку на роль Зумруд!

Баджи встретилась взглядом со Скурыдиным. «Вот теперь, уважаемая Баджи-ханум, вы можете говорить сколько вашей душе угодно!» — прочла она в его серых холодных глазах и в ответ подняла руку. Да, есть у нее что сказать! Она не будет сейчас анализировать пьесу с точки зрения драматургии. Она затронет лишь один простой, но важнейший вопрос: есть ли в пьесе хоть доля правды?

Чингиз слушал молча, нервно пощипывая усики: иное рассчитывал он услышать сегодня о своей пьесе. Дернуло же эту ленинградскую воительницу явиться сюда именно в этот день и в этот час!

— Поверь, Чингиз, я искренне сожалею, что твоя пьеса не получилась, — завершила Баджи с неожиданной мягкостью.

Слова эти не утешили Чингиза.

— Я хотел показать многообразие, сложность, жизнеспособность наших советских людей… — угрюмо начал он, собираясь с мыслями, но его прервал Гамид:

— А показал ты вместо этого одни только их слабости и неприглядные черты!

— Я хотел разоблачить индивидуализм и показать оптимизм… — продолжал Чингиз, становясь на скользкую для него почву теоретического спора.

Ему стали возражать и другие. Он упорствовал, огрызался, но не сумев устоять перед натиском большинства, вконец приуныл. С обиженным видом потянулся он к портфелю, чтобы положить в него рукопись, но Скурыдин удержал его руку:

— Слишком строго, товарищи, судите вы об этой пьесе! Забываете, что это первый драматургический опыт автора. Вот вы, уважаемая Баджи-ханум, вспомните, таким ли уж безупречным был ваш первый выход на сцену, если сравнить с мастерством, какого вы достигли в дальнейшем? Уверен, вы могли бы сейчас с успехом сыграть любую из женских ролей этой пьесы и уже одним этим избавить ее от некоторых справедливо отмеченных вами недостатков!

Серые глаза снова встретились с глазами Баджи, и она подумала:

«К чему эта лесть? Куда он гнет?»

А Телли, задетая последней фразой Скурыдина, насторожилась:

«Стоило Баджи появиться в театре, как в ней уже видят кандидатку на любую роль!»

— Не забывайте также, что «Наши дни» — пьеса о современности, и это требует от нас известной снисходительности, — продолжал Скурыдин. — И наконец… — голос его приобрел многозначительную интонацию… — Учтите, что об этой пьесе уже есть мнение, диаметрально противоположное высказанному здесь, и исходит оно от одного весьма ответственного товарища.

Баджи вспыхнула: до каких пор творческие вопросы будут обсуждаться с оглядкой на высокое, хотя и чуждое искусству начальство? Интересно, однако, узнать, кто же этот ответственный товарищ? Не иначе как кто-нибудь из покровителей Чингиза?

Баджи была близка к истине: Скурыдин имел в виду одного крупного деятеля, о котором Чингиз говорил как о своем тесте и который в действительности был лишь дальним родственником жены Чингиза. Этот загруженный работой человек, сдавшись на почтительные, но настойчивые домогательства Чингиза, перелистал его пьесу и пробормотал что-то вроде одобрения — зачем обижать мужа родственницы!

— И вы считаете, — спросила Баджи с насмешливым вызовом, — что этот весьма ответственный товарищ разбирается в пьесах лучше, чем мы, актеры, режиссеры, профессиональные работники театра?

Чингиз неодобрительно покачал головой: за такие слова Баджи придется ответить! А Скурыдин спокойно, чуть менторским тоном произнес:

— Дело не в том, кто лучше разбирается в пьесах; охотно верю, что вы и ваши товарищи по работе имеете в этом большой опыт. Но часто театр принимает во внимание мнение руководящих товарищей слишком поздно — когда пьеса уже поставлена. Почему бы сейчас, во избежание дальнейших трудностей и разочарований, не учесть наряду с мнением профессионалов сцены и советы высококультурных людей, в данном случае — того видного товарища, которого я имею в виду?

«Ну и демагог же ты!» — едва не вырвалось у Баджи.

Молчавшие до сих пор актеры вдруг осмелели, все признали в пьесе множество недостатков. Спорили долго и в конце концов посоветовали автору основательно переработать его творение.

И все же, после выступления Скурыдина, Чингиз приободрился и мог теперь положить рукопись в портфель с совсем иным чувством. Есть в пьесе существенные недостатки? Пусть укажут пьесу, где их нет! Разве что — у гениального Шекспира!

До слуха Баджи донесся смешок Чингиза, дружески склонившегося к Скурыдину:

— Воображает, что она в самом деле авторитетный судья! Чудачка!

Из театра Баджи возвращалась домой задумчивая, невеселая. Рядом, бойко постукивая каблучками, шагала Телли.

— Досталось же тебе в этом Ленинграде! — соболезнующе промолвила Телли, сбоку разглядывая осунувшееся лицо подруги.

— Да, пришлось нам с Нинелькой, как и всем другим, немало пережить… — холодно ответила Баджи. Ее покоробило: «в этом Ленинграде».

Они помолчали.

— И чего это Чингиз взялся писать пьесу? — спросила Баджи, пожимая плечами.

— Он, если помнишь, расстался с нашим театром задолго до твоего отъезда… — начала Телли, но Баджи поправила ее:

— Расстался? Точнее — его попросили уйти!

— Он от этого ничего не потерял!

Да, из театра Чингизу пришлось уйти из-за постоянных махинаций с «левыми» концертами. Нашлись, однако, друзья, пристроившие его в Комитет по делам искусств. Здесь, ловко жонглируя лозунгами и общими фразами об искусстве, он сумел быстро пойти вверх.

— А теперь что он делает в комитете?

— Его, говорят, назначают заведующим репертуарным отделом.

— На то самое место, где когда-то восседал Хабибулла-бек! Кстати, где он теперь, наш бек, чем занимается?

— Он — в упадке. По старому знакомству кое-кто подбрасывает ему корректуру на дом — тем он и живет. Небогато!

Чингиз — в роли вершителя судьбы репертуара? Этому трудно поверить!

— Ты можешь представить себе, Телли, что лечить, оперировать людей поручают не врачу; что строить мосты предлагают не инженеру; что вести самолет доверяют не летчику? Все возмутились бы подобной нелепостью! А вот руководить искусством, театром, ведать репертуаром нередко получает право и бездарный, неудачливый актер, и любой случайный человек. И никого это не удивляет, не возмущает, не трогает… Что же до Чингиза… Руководящая деятельность, наверно, показалась ему недостаточно прибыльной, поскольку он решил заняться еще и драматургией!

— Любой человек хочет стать богатым и знаменитым!

— И это заставило Чингиза взяться за написание пьесы?

— Он, вероятно, хотел при этом принести пользу и театру.

— Если только «при этом» — грош ему цена! — Баджи говорила резко и сама себя упрекнула: видно, блокада вконец испортила ее характер.