— Если ты не прекратишь дерзить Баджи, я попрошу тебя уйти отсюда!

Чингиз в ответ только ухмыляется: он знает по опыту цену подобным угрозам.

Уже привыкнув изображать хозяйку салона, Телли и здесь, в номере московской гостиницы, старается поддержать мир и согласие среди гостей. Это побуждает се, вслед за выговором Чингизу, бросить упрек Баджи:

— И ты хороша!..

Настроение у Баджи испорчено. А ведь как славно, как спокойно и уютно ей было час назад у Ругя и Газанфара. Какой шайтан толкнул ее постучаться в эту дверь? Скорей к себе, в постель!

Приятно читать в газетах указы о награждении, рассматривать лица счастливцев. Поработал на славу — получай награду! Ты ее заслужил.

Еще приятней, если в списке награжденных наткнешься на фамилию знакомого человека или увидишь на фотографии хорошо знакомое тебе лицо.

Но самое радостное, конечно, вернувшись из Москвы, прочесть в таком указе свою фамилию, увидеть собственную физиономию! Что ж, не все еще, видно, доросли до такого высокого морального уровня, какого, если судить по некоторым нашим газетам, кое-кто уже достиг, — радоваться за других больше, чем за самого себя.

Вот она, ее фотография… Какая-то древняя старуха с черными лохмами на голове!.. Ну как не разозлиться, когда видишь такое? Уж если хотите показать народу достойного, представьте его в лучшем виде. А в этом пугале брат родную сестру не признает! И еще: прочтут, допустим, этот указ Газанфар и Ругя или Яков Григорьевич — конечно, они порадуются за нее, но ведь и посмеются же над ней, увидя такое страшилище!

И все же Баджи хочется снять телефонную трубку, звонить друзьям, которые разделят с ней радость. Хочется с газетой в руке забежать к соседям. Хочется выйти на улицу, полюбоваться, как прохожие толпятся у газетного стенда, разглядывая фотографии награжденных.

Правда, найдутся люди, которые — справедливо или несправедливо — всегда считают себя обойденными, обиженными, и незачем своей чрезмерной радостью сыпать соль на их раны.

А к Телли можно позвонить без всяких опасений — обе они награждены одним и тем же почетным званием. Быть может, Телли еще не видела сегодняшних газет.

И Баджи берет телефонную трубку.

— Приветствую от всей души заслуженную артистку республики! — весело восклицает она. — Желаю здоровья и творческих успехов! Целую!

— А… Баджи… — слышится в ответ сонный голос Телли. — Я ведь знала об этом еще вчера вечером — сообщил один знакомый из редакции. Хотела тебе позвонить, да завертелась и не успела — вчера на радостях мы с Мовсумом здорово повеселились… Мовсум сделал мне шикарный подарок… Голова трещит.

— А мне еще предстоит веселиться — думаю, что в связи с награждением у нас в театре будет большое торжество!

— Вероятно…

В трубке — зевок.

— Ну, как ты себя чувствуешь в новом звании? — осведомляется Баджи.

— Признаться… Я подсчитала: награждено шестьдесят четыре человека!

— Но ведь это — чудесно! Не только ты и я, но весь наш коллектив признан достойным награды.

В трубке — иронический смешок:

— Особенно если в том же списке рядом с нами, творческими работниками, портниха и вахтер!

— Эти люди вполне заслужили «За трудовое отличие»! Натэлла Георгиевна, сама знаешь, отличная костюмерша, влюблена в театр, исполнительна, за многие годы пи разу не подвела нас. А старик Курбан-Али — подумай только! — ведь он почти полвека в театре, много лет был лучшим рабочим сцены!

— Он за свою работу получал зарплату.

— А неужели он не заслужил, чтоб ему выразили уважение, порадовали его наградой? Вахтер… Я вспоминаю моего отца… Он, как я рассказывала тебе, был заводским сторожем — в летний зной и на зимнем ветру стоял на вахте у заводских ворот. А чем он кончил? Выгнали его с завода, убили.

У Телли хватает такта промолчать. Но через минуту она упрямо заявляет:

— Чем больше наград — тем ниже их ценность!

— В том случае, если награды разбазаривают не по заслугам, не по справедливости! — возражает Баджи. — А если награждают по заслугам, по справедливости, то остается только радоваться за товарищей.

Телли издыхает:

— От свечи, что светит в доме соседа, в твоем доме светло не станет! К слову сказать, все, кто сегодня награжден, и соседями моими скоро не будут.

— Не понимаю.

— Поработаю в театре еще год-два — и хватит!

— Что еще за фантазия?

— Не фантазия, а здравый смысл: мне нет расчета работать.

— Еще больше фантазии!

— Увы, опять здравый смысл: большего, чем я достигла сегодня, мне уже не достичь.

— Если проявишь усердие — достигнешь.

— От усердия только туфли изнашиваются до дырок!

— Сомнительные мысли!

— А по-моему — правильные… Я вот целый год пробатрачила в театре одна за двоих — не обижайся, если скажу, что из-за тебя. А результат у нас — равный.

— Уж не моя ли вина в том, что я застряла в Ленинграде?

— Я тебя, Баджи-джан, не обвиняю, но факт таков. Я устала и имею право отдохнуть, пожить в свое удовольствие. Пора! Мовсум целиком одобряет мои планы.

— Твой Мовсум!..

Не договорив, Баджи бросает трубку. Нет, не следовало звонить Телли. Стремясь рассеять неприятное чувство, Баджи задумывается, кому бы еще позвонить. Ну конечно же — Гамиду!..

— Я уже дважды звонил тебе, но было занято, — говорит Гамид.

— Я беседовала с Телли… — Баджи умалчивает о содержании разговора: как-то глупо получается — вечно жалуется на Телли и все же дружит с ней.

— Спорили, конечно, и под конец, как обычно, повздорили? — с усмешкой спрашивает Гамид.

— К сожалению, ты угадал.

— Это несложно: долго беседовать с Телли и не повздорить… А я спешил поделиться с тобой впечатлениями о наших добрых новостях.

— Новости, действительно, добрые!.. О, чуть не забыла поздравить тебя!

— И — как принято в таких случаях — пожелать мне здоровья и дальнейших творческих успехов? — В тоне Гамида снова слышится усмешка: он раздражен стандартными поздравлениями, какие посыпались ему в это утро.

— Ты, Гамид, неисправим!

— Неисправимы только мертвые. Впрочем, бывает, что исправляют и мертвых. Я прочел недавно в журнале статью, в которой покинувший нас критик Скурыдин решил исправить одного давно умершего писателя — махрового реакционера и националиста — и сделал из него демократа, прогрессиста, страдальца за народ… Правда, гораздо хуже, если живого передового человека иной раз превращают в контрреволюционера…

— Случается, увы, и так…

— Стоит ли говорить об этом сегодня, в такой приятный для нас день?

— Правду нужно говорить в любой день!

Баджи огорчена: так хотелось поговорить о радостном, веселом, а вот поди же…

Нужно позвонить брату — уж он-то, конечно, порадуется за нее.

— Я, как знаешь, плохо разбираюсь в искусстве, — говорит Юнус, поздравив сестру, — но позволь высказать все, что я думаю об этих награжденных: балует вас наше правительство сверх меры!

Час от часу не легче! Не везет ей сегодня с телефонными разговорами!

— Ты считаешь, что было бы полезнее, если бы к актерам относились хуже? — ядовито спрашивает она. — И чтоб жили они так, как жило большинство наших актеров в прежнее время? Жаль, что ты не слышал рассказов Али-Сатара и Юлии-ханум об их жизни в старом театре.

— Ты меня не поняла. Я говорю не о материальной стороне дела. Можно лишь радоваться, что наши актеры живут неплохо.

— Чем же, в таком случае, нас балуют, как выражаешься, сверх меры? Тем, что не коверкают слово «артист» и не кричат нам вслед «арсыз!» — бесстыдник! — как кричали когда-то?

— И уважению, которое актеры снискали у народа, можно только радоваться.

— Так о чем же ты?

— О слишком высоких званиях-титулах, какие раздают направо и налево. Народные! Заслуженные! Лауреаты!

— Ну, знаешь, слышать это от брата, особенно в день, когда его сестре присвоено звание заслуженной!..