— Так ответил им и Газанфар, да к тому же добавил: у Ленина не было родного сына, однако он всю жизнь боролся за судьбы людей, которых и в глаза не видел, — только бы восторжествовала справедливость. Почему бы и нам не брать с него пример?

Баджи хлопнула в ладоши:

— Молодец Газанфар! За словом в карман не полезет!

— Тогда ему сказали: не подобает старому большевику связывать свое имя с изменником родины, с гитлеровским прихвостнем.

— Наш Бала — гитлеровский прихвостень? — гневно воскликнула Баджи.

— По-ихнему выходит, что так… Да еще пригрозили Газанфару: берегись, мол, от твоих хлопот ничего хорошего для тебя не получится!

— А Газанфар?

— Ну, ты ведь моего супруга знаешь! Не так-то просто его запугать!

— А теперь в каком положении дело?

— Нашлись хорошие люди, обещали Газанфару, что дело Балы будет пересмотрено, дали надежду,

— Верю, что сбудется!..

Обе умолкли.

— Расстроилась я с Балой, забыла даже спросить о Шамси, — виновато промолвила Ругя, — Как он живет?

— По-стариковски!

— Забыл, наверно, свою Семьдесят два?

— Тебя забудешь!

Заплаканные глаза Ругя повеселели.

— Похоже, что и тебя не так-то просто забыть! — Она кивнула на дверь. — Солидный мужчина, умный! Видный, вроде моего, не какой-нибудь замухрышка! С таким не проскучаешь!

— Ты, я вижу, все насчет мужчин, несмотря на свои пятьдесят! — рассмеялась Баджи. Но как она была благодарна Ругя за ее незамысловатую похвалу Королеву!

— Пятьдесят? — Ругя вызывающе подбоченилась. — Эка важность! Да в эти годы женщины только и начинают понимать что к чему!

И было в ней столько живости и задора, что Баджи даже позавидовала ей.

Они разговорились — о многом и о разном. И Баджи, глядя на Ругя и слушая ее, дивилась: оказывается, Ругя — заместитель директора большого комиссионного магазина, немало успела за эти годы повидать, узнать, понять. Настоящая столичная жительница, москвичка!..

Разговорились и мужчины в другой комнате. Речь зашла о волновавшей многих в те дни дискуссии по вопросам биологии.

— Я — нефтяник, и в этих вейсманистах-морганистах полный профан! — откровенно и не без досады признался Газанфар.

— Да и я, Газанфар Мамедович, не ученый биолог, а лечащий врач, — поспешил заверить Королев.

— Но все же вам ближе и понятней суть дела. И вот, уважаемый доктор, позвольте задать вам вопрос: почему так сурово пробирают этих вейсманистов-морганистов? Вы, возможно, ответите: они ошибочно мыслят. Допустим! Но ведь все это люди ученые — профессора, члены-корреспонденты Академии наук, даже академики… Особенно удивительно, почему они с такой легкостью отказываются от своих научных выводов, убеждений, выработанных, надо думать, на основании многих лет упорного труда? Почему?

— Именно потому, что их так резко критикуют.

— Но ведь они должны спорить, как-то отстаивать свою точку зрения.

— Видите ли, Газанфар Мамедович, бывает, что спорить не так-то просто.

— Уж не хотите ли вы сказать, что они лишены этой возможности?

— Нет, конечно… Вы читали сегодняшние газеты? Если не успели, позвольте ознакомить вас с одним, на мой взгляд, любопытным документом — заявлением одного известного ученого-биолога.

Газанфар подал Королеву газету, лежавшую возле него на столике, и тот, быстро найдя нужные ему строки, прочитал вслух:

— «Пока у нас признавались оба направления в советской генетике, я настойчиво отстаивал свой взгляд. Но теперь я не считаю для себя возможным оставаться на тех позициях, которые признаны ошибочными, и считаю критику вейсманизма как идеалистического учения справедливой…»

— Вы считаете, что этот ученый прав? — хитро прищурившись, спросил Газанфар, явно испытывая гостя.

— Одно дело — дисциплина, и совсем другое — бездумное бюрократическое исполнительство. Некоторые явно смешивают эти понятия.

— Вы имеете в виду этого биолога?

— Если угодно, и его: позиция ученого, на мой взгляд, не стул, с которого в любой момент можно пересесть на другой. Немногого стоит такой поспешный отказ от своих научных убеждений, равно как и столь же быстрое согласие с другой точкой зрения.

— Вы стоите на правильном пути, уважаемый доктор! — воскликнул Газанфар, явно довольный собеседником.

— И, как мне кажется, — на подлинно партийном! Продуманный, искренний, плодотворный переход на новые позиции дается подлинному ученому не так-то просто, порой с большой внутренней борьбой и страданиями. А так, как поступает этот ученый-биолог, действуют только роботы от науки.

Газанфар закивал головой — этот ленинградский доктор совсем покорил его. Спасибо Баджи — привела в дом хорошего, честного человека!..

Баджи между тем прислушивалась к разговору мужчин. Она чувствовала, что Газанфар и Королев понравились друг другу…

На обратном пути она спросила Королева:

— Ну, как мои друзья?

— Милейшие люди! — искренне воскликнул Королев. — Радушные, гостеприимные!

— Да, этими добрыми чертами аллах не обделил азербайджанцев!

— Если так… Весной меня, наверно, демобилизуют — возьму и прикачу в Баку к одной моей знакомой актрисе в гости… Не выгоните меня, Баджи-джан?

«Не выгоните?..» Ну и глупые же эти мужчины, хотя и умные, что ни говори!

У Баджи вырвалось:

— Зачем откладывать до весны? Приезжайте к нам сейчас — на виноград! Самая пора!.. — Она вдруг смутилась, умолкла на полуслове.

— Если б это было возможно!.. Но приехать я смогу лишь в будущем году… А завтра в десять вечера я уезжаю в Ленинград.

Они долго шли молча.

— Жаль… — сказала наконец Баджи. — Я даже не смогу вас проводить — вечером у меня спектакль.

Они подошли к тугой стеклянной двери гостиницы, и снова не захотелось Баджи расставаться с Королевым. Но был уже поздний час…

Проходя по коридору, Баджи услышала смех и громкую азербайджанскую речь, доносившиеся из номера Телли.

«Надо зайти», — решила Баджи: она чувствовала себя виноватой за свое невольное отчуждение, — ведь все свободное время она отдавала Королеву.

За столом сидели Телли, Мовсум Садыхович, Чингиз, двое актеров и актриса. Ужин уже подходил к концу, чувствовалось, что выпито изрядно. Было шумно, накурено.

— Садись, Баджи, не побрезгуй! — Чингиз с демонстративной любезностью встал и, усадив Баджи рядом с собой, налил ей большую рюмку коньяку. — Догоняй нас!

Баджи отстранила рюмку.

— Ты же знаешь — я не пью.

— Не пьешь?.. — Лицо Чингиза выразило изумление. — Впервые слышу об этом! А как же вчера, в ресторане? Ведь все мы собственными глазами видели, как ты и пила с каким-то таинственным незнакомцем. Баджи покривилась: дальше «таинственного незнакомца» фантазия Чингиза не идет!

— Это мой добрый товарищ и друг, с которым мы вместе работали в Ленинграде в самую тяжелую пору блокады, — сказала она.

— Ах, вот оно что!.. — Глаза Чингиза прищурились. — Впрочем, удивляться не приходится: Баджи, как известно, наших мужчин не жалует!

— Каких это «наших»? — насторожилась Баджи, понимая, что он имеет в виду. — И разве общаться с «не нашими» запрещено?

— Нет, конечно нет!.. Но когда это возводят в принцип… В свое время ты даже мужа подыскала себе со стороны.

— Мужа моего, Саши, не касайся! — вспыхнула Баджи. — А если тебе так хочется лезть в чужие семейные дела, вспомни также моего первого супруга и успокойся: он ведь был, как ты выражаешься, нашим!

Чингиз нахмурился:

— Ты хочешь сказать, что наши мужчины такие, как твой первый избранник?

— Один из присутствующих здесь, во всяком случае, не многим лучше! — ответила она.

Все сдержанно заулыбались: ловко Баджи поддела этого нахала! Но Чингиз — важная персона в комитете, с ним нужно быть поосторожней.

Обычно, когда Баджи и Чингиз пререкаются, Телли испытывает двойственное чувство: она не хочет дать в обиду свою подругу, но и прошлая связь с Чингизом и дружба по сей день ко многому обязывают. Эта двойственность находит выход сообразно обстоятельствам. Сейчас, в присутствии Мовсума Садыховича, любезно организовавшего этот ужин, стать ей на сторону бывшего возлюбленного было бы неделикатно, неблагоразумно. Вот почему, бросив на Чингиза сердитый взгляд, она отчеканивает: