Незадолго до приближения дня шахсей-вахсей Абдул-Фатах напомнил Шамси:

— Пришла пора замаливать свои грехи!

Шамси не любил сурового махаррама, поста и крови, которую проливают правоверные шииты, истязая себя в день шахсей-вахсей; он предпочитал веселый новруз или курбан-байрам. Но закон есть закон, и надо его исполнять.

И Шамси обратился к Таги со следующими словами;

— Стар я, Таги, к тому же не подобает мне по моему положению истязать свои старые плечи, участвуя в шествии в память имама Хуссейна. Не согласишься ли ты, как это дозволено святым кораном, пойти вместо меня? Дела твои, вижу, не слишком хороши, а если б ты меня заменил, ты смог бы заработать несколько рублей, участвуя в добром, аллаху угодном деле. Труд этот, ты сам знаешь, не слишком велик: нет нужды истязать себя до полусмерти, как святые мученики, — ведь мы люди обыкновенные, да и не так уж много у меня грехов.

Таги мысленно соглашался. Дела его действительно не слишком хороши, а труд, по правде говоря, не слишком велик. Куда трудней таскать тяжести, получая за это копейки… Но Таги вдруг представил себе, как он будет ходить в пыли, терзая свои худые лопатки «занджиром» тяжелой связкой цепей, а тучный Шамси будет сидеть на ковре, предвкушая блаженство рая, и замотал головой:

— Не пойду за другого, своих грехов хватает!

Шамси удивился.

— Я ведь тебе же хотел удружить, дав заработать, а бедняков, которые согласятся, есть тысячи, — сказал он кротко, потому что не полагается спорить в месяц махаррам, когда все правоверные должны быть объединены в своей скорби.

— Придет время, таких бедняков вовсе не будет! — буркнул Таги.

— Ты, я вижу, наслушался безбожников и болтунов в ту смутную пору, — ответил Шамси, теряя кротость. — Добром не кончишь!..

Как это велось издавна, с наступлением последних дней месяца махаррам стали ходить по улицам многолюдные процессии в честь и память имама Хуссейна, павшего за веру с семьюдесятью своими приверженцами. Участники шествия были в длинных черных рубахах с овальными вырезами на лопатках, на которые падали мерные удары занджира, превращая лопатки в кровоточащие раны.

— Шах-сей!.. Вах-сей!.. — восклицали они.

Шамси шагал по тротуару, не сводя глаз с хромого фонарщика, которого он нанял вместо Таги и который ковылял сейчас вместе с процессией. Вяло, казалось Шамси, бил себя фонарщик занджиром, и Шамси готов был предаться горестным размышлениям о падении благочестия среди мусульман, как вдруг отряд турецкой военной полиции во главе с офицером преградил процессии путь и прервал мысли Шамси.

— Я такой же истинный правоверный, как вы! — обратился офицер к участникам шествия. — Мы, турецкие мусульмане, уже шестьсот лет проливаем свою кровь, борясь с врагами ислама. Но чем сейчас проявляете свою любовь к исламу вы? Тем, что ходите по улицам, истязая себя? Этого недостаточно! Если вы хотите пролить кровь за святое дело, вразумляйте всех, называющих себя правоверными, что сегодняшний день требует бесстрашной и неустанной священной войны с нашим врагом — с безбожниками-большевиками! Если хотите пролить кровь за святой ислам, идите на его врагов, идите все на север, на Петровск, откуда до сих пор не могут выгнать дагестанцы-мусульмане проклятых большевиков!

Шамси был смущен: много грехов осталось у него незамоленными, а вот турецкий офицер расстроил шествие.

Впрочем, Шамси был склонен оправдать турка: ведь они, как известно, сунниты, и сама их вера предписывает им бороться против шиитского шахсей-вахсей. Что ж до грехов, то их, в конце концов, можно будет замолить другими способами, да еще сэкономить сейчас — ведь не платить же фонарщику за сто легких ударов столько, сколько уговорено было платить за весь шахсей-вахсей.

Гораздо больше смутило Шамси иное — упоминание о Дагестане, о Петровске и о большевиках. Идти на Петровен против большевиков? Значит, существуют еще где-то поблизости эти большевики, и война с ними, значит, еще не окончена, и, значит, доброму старому времени снова грозит беда. Это наполняло сердце Шамси гораздо большим волнением и беспокойством, чем прерванная процессия, нерадивость хромого фонарщика и некоторые незамоленные грехи.

Хабибулла был влюблен в Нури-пашу.

С утра торчал он на улице против дома, где жил паша, в ожидании, когда тот выйдет и сядет в свой автомобиль.

Стоило серому автомобилю с флажком отъехать, как вслед за ним с криками «яшасын!» — «да здравствует!» — устремлялись на автомобилях и на фаэтонах члены мусаватского правительства, вожаки партии «мусават» и просто поклонники паши.

Положение журналиста давало Хабибулле возможность находиться среди этих людей. Аскеры, охранявшие священную особу паши, успели привыкнуть к его добровольной свите и не слишком усердно разгоняли ее. Лицо маленького человечка в темных очках примелькалось им еще в Гяндже, и Хабибулла почти беспрепятственно следовал за пашой, жадно ловя каждое его слово, с умилением, на тысячи ладов, передававшееся из уст в уста приверженцами и поклонниками паши. На следующий день в газете появлялась восторженная статейка Хабибуллы, воспевающая доблести Нури-паши и «кавказской мусульманской армии» и подписанная: Хабибулла-бек Гянджинский…

Работа в газете привела в эти дни Хабибуллу на прием к главе германской делегации в Азербайджане полковнику фон дер Гольцу.

— Установление отношений между германским имперским правительством и правительством Азербайджана уже достигнуто, — заявил фон дер Гольц, затягиваясь сигаретой, — и наше пребывание здесь является лучшим доказательством того глубокого дружественного интереса, который имперское правительство и фельдмаршал Людендорф проявляют к Кавказу.

— Наша газета подчеркивает этот дружественный интерес, — решился заметить Хабибулла.

— Это похвально, — поощрительно сказал фон дер Гольц.

— Наша газета также публикует результаты этого интереса, — добавил Хабибулла. — Мы отметили, например, что за вчерашний день в Германию экспортировано тридцать две цистерны с нефтью и сорок вагонов лучшей пшеницы.

— Потребности Германии значительно превосходят эти цифры! — улыбнулся фон дер Гольц, придвигая к Хабибулле ящик с сигарами.

Хабибулла понял, куда тот клонит.

— Мы не преминем осветить на страницах нашей газеты также и это обстоятельство, — отвечал Хабибулла — Наша газета будет способствовать тому, чтобы общественное мнение Азербайджана поняло и поддерживало интересы Германии. Уверен, что наше государство оправдает ожидания его величества императора Вильгельма и дружественной нам Германской империи.

Он говорил тоном вершителя судеб страны. Разве не беки созданы историей для того, чтоб управлять, повелевать? Разве род его не восходит к древнейшим властительным фамилиям Азербайджана? Будь Бахрам-бек жив, он бы порадовался за своего сына!

— Германская делегация не останется у вас в долгу, господин редактор, — завершил фон дер Гольц многозначительно.

«Господин редактор»?..

Голова у Хабибуллы приятно кружилась — вероятно, от крепкой сигары… Чем черт не шутит! Быть может, с помощью немцев он в самом деле не сегодня-завтра станет редактором? С немцами надо вести дружбу. И какой приятный человек этот барон!

В дальнейшем Хабибулла не раз посещал фон дер Гольца, получал от него поручения для газет и доставлял всевозможные сведения, которыми тот интересовался. И всякий раз фон дер Гольц придвигал к Хабибулле ящик с толстыми крепкими немецкими сигарами, от которых приятно кружилась у Хабибуллы голова, и казалось, что еще день-два, и мягкое редакторское кресло к его услугам…

Однажды, когда Нури-паша осматривал древний дворец ширван-шахов, Хабибулле удалось примкнуть к свите, сопровождавшей пашу. Возле больших, украшенных резьбой ворот в южной стене, окружающей дворец, наша остановился, пытаясь разобрать полустертую надпись.

— Если ваше высокопревосходительство разрешит, я прочту — я знаю этот текст! — неожиданно для самого себя произнес Хабибулла, выступив из дальних рядов и очутившись перед пашой. Ему казалось, что он летит в пропасть.