Баджи встрепенулась — надо было спешить: кони у Рамазана быстрые, в любую минуту мог вернуться Теймур.

Баджи была одна.

Целыми днями бродила она, бездомная, по улицам и по базарам в поисках крова, стараясь держаться подальше от тех мест, где могли ее встретить Теймур или кто-либо из семьи Шамси.

Она прижимала к груди свой заветный мешочек, но денег в нем уже не было. Не было в мешочке и браслетов, и бус, и колечек, продав которые можно было б купить хлеб.

Пришлось продать синюю шелковую чадру и алые туфельки с позолотой и заменить их серой грязной ветошью и стоптанными коши. Баджи сама того не заметила, как стала походить на нищенку.

Деньги от продажи чадры и туфелек быстро ушли, голод мучил Баджи, но ей было стыдно протягивать руку перед лавочниками и торговцами — такими, как Шамси; и еще — она знала, что в ответ на мольбу услышит бездушное «аллах подаст!», а аллах за ее грехи, надо думать, над ней не сжалится.

Впрочем, наталкивалась она и на добрых людей: какой-нибудь сердобольный ремесленник — сапожник, жестянщик, шапочник, — ютящийся в тесной нише дома, сам отламывал ей от своего куска хлеба, и голод Баджи тогда оказывался сильнее стыда.

Крова у Баджи не было, и она ночевала на верхних площадках лестниц богатых домов — там безопаснее и спокойнее, чем в любом другом месте.

Устав за день скитаний, она забывалась тяжелым сном и просыпалась лишь от пинка или брани, которыми награждал ее запоздалый, обычно подвыпивший жилец дома. Сила и право были сейчас не на ее стороне, но иногда в ответ на пинок или брань Баджи набрасывалась на обидчика так исступленно, «то тот, махнув рукой, спешил отойти. Случалось, ее прогоняли, и она в полусне, среди ночи, брела искать другое пристанище.

Трудной жизнью жила Баджи в эти дни, но больше всего ее мучила мысль о брате. Где он сейчас? Что с ним? Сколько раз она бывала к нему несправедлива. Чего бы только она не сделала сейчас, чтоб быть рядом с ним!..

«Тебя спасут наши…» — твердила Баджи про себя слова Юнуса, как заклинание, словно для того, чтоб слова эти осуществились.

Кто эти «наши»? Где они? За какими горами? За каким морем? Баджи не знала. Откуда ей было знать, что на промыслах и на заводах, на судах и в дальних горных селениях люди готовятся к штурму ненавистного царства «мусавата», что в эти дни бакинские большевики пишут Кирову: «Час победы, несмотря на сегодняшнее наше тягостное положение, близок!» Откуда ей было знать, что Красная Армия, добивая остатки деникинских банд, неуклонно движется на юг, на помощь рабочим и крестьянам Азербайджана, на помощь ей самой?..

Баджи старалась увидеть свет в окружавшей ее ночи, но ночь для нее еще была темна. Порой Баджи охватывал ужас: что, если брата нет в живых?.. И отвечала себе: она тоже не будет жить — обольет себя керосином и подожжет!

Она обольет себя керосином и подожжет… Но думая так в одно апрельское утро, Баджи вдруг заметила, что город необычно преображен. Было еще очень рано, но люди, оживленные и взволнованные, высыпали на улицу; с балконов, как в праздники, свешивались ковры, дома украсились алыми флагами, каких не видно было вот уже две зимы.

А вдоль мостовой бесконечной вереницей тянулись запыленные войска. Странная была у солдат форма — такой Баджи еще никогда не видела, и офицеры были не похожи на тех, каких Баджи встречала в последнее время. И тем не менее все они были ей чем-то знакомы, кого-то напоминали.

Кого?

И вдруг Баджи вспомнила тех, кто был на приморской Петровской площади — красноармейцев, Сашу! Баджи ахнула, задрожала: неужели они вернулись?

Медные трубы оркестра сверкнули на солнце, и когда оркестр поровнялся с Баджи, грянула музыка и зазвучала песня, которую Баджи не слышала с той поры, как ушли пароходы, увозя людей с площади — Сашу, тетю Марию, Мешади Азизбекова, красноармейцев.

Та песня не умерла!

Она всколыхнула в Баджи воспоминания; и все хорошее, доброе, что некогда видела. Баджи от этих люден и о чем как будто стала уже забывать среди людей иных, внезапно вспыхнуло в ее сознании. И Баджи ужаснулась своему желанию умереть — столь чуждым и странным оно показалось ей в это апрельское ясное утро под голубым родным небом и ярким солнцем, при звуках песни, которая живет.

Слезы счастья залили грязное, похудевшее лицо Баджи, но она не замечала их, все стояла и смотрела на людей, стройными колоннами шагавших по мостовой. Они вернулись!

(Конец первой книги о жизни Баджи)

С той темной ночи, когда Юнуса увезли, его держали в сыром подвале, били, томили голодом, жаждой. Жив он остался чудом: за несколько дней до падения власти мусаватистов Хабибулла, в страхе перед расплатой, приказал его освободить.

Много, много пришлось Баджи и Юнусу испытать с той темной, страшной ночи. Но вот алые флаги снова вьются над Баку, над всем Азербайджаном, брат и сестра встретились снова. Теперь уже в самом деле никто и ничто их не разлучит!

Юнус покинул казарму для бессемейных.

Комната, куда он привел Баджи, была маленькая, с грязными стенами, закопченным потолком, выщербленным полом. Окно выходило на длинную стеклянную галерею. И было что-то во всем облике нового жилища, напомнившее Баджи ее жизнь в Черном городе. Ей стало грустно.

Юнус сам выбелил потолок, оклеил стены, выровнял пол. На потолке, конечно, не возникли гурии, на стенах не появились зеркала, и пол не оказался устланным четырьмя коврами, как это было в доме Шамси, но Баджи помнила, что там, в доме Шамси, она была служанкой, бедной родственницей, взятой в дом из милости, а здесь она — хозяйка, любимая сестра. И грусть Баджи рассеялась.

На другой день Юнус принес кровать.

— Это тебе в собственность, сестра! — сказал он, отерев с лица пот.

Кровать была узкая, железные ножки погнуты, прутья спинки ржавые, грязные; матрац, набитый соломой, тонкий и жесткий. И опять Баджи стало грустно. Уж, может быть, лучше спать на полу?

Юнус выпрямил ножки кровати, вычистил прутья наждачной бумагой, покрасил кровать голубой масляной краской. Постель, конечно, не стала шире, и тонкий, жесткий матрац, из которого торчали колючие соломинки, не стал периной, но Баджи подумала: что ни говори, а у нее своя собственная кровать!

Помогая Юнусу, Баджи наблюдала за ним и размышляла:

«Прежде брат был еще очень молод, толку от него было мало. Теперь он взрослый мужчина, на все руки мастер!»

А когда комнатка приняла жилой вид, Баджи всплеснула руками и воскликнула:

— Молодец!

Юнус уловил восхищение в ее голосе. Не часто ему приходилось слышать от сестры похвалу, не часто удавалось быть ей полезным.

Но он ответил:

— Комнату мне дал жилотдел.

Лицо Баджи выразило недоумение:

— Не слышала про такого! Кто такой?

Юнус рассмеялся и объяснил.

Баджи была разочарована. Ей хотелось думать, что брат обзавелся квартирой на собственные деньги. Так было б верней!

— А мел и обои где взял? — спросила она.

— Мел и обои мне дали в промысловом комитете.

«Дали?..»

Баджи насторожилась:

— А кровать?

— Кровать я купил на толкучке, в железных рядах.

— Хорошо, что денег хватило! — сказала Баджи удовлетворенно.

— А деньги я занял в кассе взаимопомощи, — признался Юнус.

Баджи смолкла. Жилотдел? Промысловый комитет? Касса взаимопомощи? Вот, оказывается, кто помогает брату в его стараниях, доселе тщетных! И вдруг Баджи поняла: брат стал молодцом не потому, что прибавилось ему лет, а потому, что настали иные времена…

Иные времена!

Как и прежде, целыми днями сидит Юнус в тесной тартальной будке, и участок, на котором он работает, — все тот же старый, отработанный участок… Много времени проходит, прежде чем желонка опустится в глубину и, наполнившись нефтью, поднимется на поверхность… И снова, как в пору Коммуны, размышляет Юнус, как бы ему увеличить добычу — что-то высчитывает, чертит, конструирует. И опять, увы, результаты неутешительны.