Ободренный словами Скурыдина, Чингиз предпринимает новое наступление:

— Неужели, Баджи-джан, не разрешишь мне в этот великий день обнять тебя и по-дружески расцеловать?

Да, поистине велик сегодняшний день, и не к чему упрямиться, строить из себя недотрогу из-за такого пустяка. И, превозмогай неприязнь, Баджи подставляет Чингизу щеку:

— Шайтан с тобой целуй!

Чингиз осклабился и, обняв Баджи, осторожно коснулся губами ее щеки:

— Спасибо!

Скурыдин захлопал в ладоши. Отвесив почтительный поклон, он потянул за собой не в меру разнежившегося Чингиза…

Приятели долго слонялись но бульвару. В кипарисовой аллее они встретили Хабибуллу.

— Присоединяйтесь, старик, к нашему обществу! — воскликнул Чингиз, фамильярно подхватив под руку одиноко шагавшего Хабибуллу. — Не пожалеете!

— Не могу… — буркнул Хабибулла, пытаясь высвободиться. — Спешу по делу.

— Мы видели, как вы спешите! — Чингиз довольно метко изобразил унылую фигуру и вялую походку Хабибуллы. — Правильно я показываю, Андрюша?

— В самом деле, Хабибулла-бек, почему бы вам не разделить с нами компанию? — сказал в ответ Скурыдин. — Мы с вами обычно находили весьма интересные темы для беседы… Тем более что наши встречи, вероятно, скоро прекратятся… — добавил он.

— А что так? — встревожился Хабибулла.

— Собираюсь в недалеком будущем покинуть Азербайджан.

— В какие же края собираетесь, если не секрет?

— Пора домой, в Россию, — куда же еще?

— А здесь — обижают вас, что ли?

— Что вы, Хабибулла-бек, что вы! Азербайджанцы исключительно славный и гостеприимный народ!

— Так что же заставляет вас уехать?

— В гостях хорошо, а дома лучше! Как говорят турки: гость ест не то, на что рассчитывал, а то, чем его угощают!

Хабибулла нахмурился. Не то, на что рассчитывал?.. Хорош, оказывается, этот ученый востоковед!

— Есть и другая турецкая поговорка насчет гостей: как только брюхо насытит — глаза на дверь смотрят! — сказал он с неожиданной грубостью.

Скурыдин собрался было ответить, но Чингиз, видя, что разговор принимает опасный оборот, опередил его:

— Да хватит вам, друзья! В такой чудесный день можно было б найти более приятные темы — вино, женщины!

Хабибулла взял себя в руки.

— Первой теме ты уже отдал немалую дань! — ухмыльнулся он, смягчаясь. — Что ж до второй… Я видел здесь на бульваре нашу Телли с ее спекулянтом.

— Вам, старик, повезло больше, чем мне, хотя я и встретил тут целую шестерку знакомых дам!

— Какую шестерку? — не понял Хабибулла.

— Прекрасную Баджи с ее девчонкой и старухой свекровью… — Чингиз загнул три пальца. — Вашу бывшую супругу Фатьму с вашими двумя дочками — еще три. Вот и получается шесть знакомых дам!.. Да, чуть не забыл: с ними был один весьма приятный молодой человек — не кто иной, как ваш сын Абас!

Лицо Хабибуллы на миг прояснилось. Какая радость, что Абас смог преодолеть дорогу от дома до бульвара! Обидно только, что не хватило у мальчишки ума показаться в этот день перед людьми рядом с отцом.

— Мои родственнички не жалуют меня своим обществом даже в праздник Победы! — сказал он, и лицо его снова стало мрачным.

— Не огорчайтесь, Хабибулла-бек! — Чингиз похлопал его по плечу. — Давайте поговорим о чем-нибудь более веселом, чем родственники! Кого из друзей вы видели на бульваре?

— Я же сказал, что встретил Телли! Идет со своим Мовсумом Садыховичем, как законная жена, задрав голову, никого и ничего не стыдясь. Нашла кем гордиться!

Чингиз погрозил пальцем:

— А вы, бывший донжуан, как видно, приревновали вашу старую любовь?

— Точнее сказать — постаревшую! — съязвил Хабибулла. Телли, если не ошибаюсь, сорок, а ведь я-то помню ее, когда ей было двадцать с небольшим… — Глаза Хабибуллы блеснули. — Чудесная она была тогда!.. Нам с тобой, Чингиз, есть о чем вспомнить!

Скурыдин, довольный, что разговор принял мирное направление, заметил:

— Она еще и теперь недурна, что называется — женщина в расцвете! Веселый, легкий характер!

Чингиз и Хабибулла самодовольно рассмеялись…

Шестерка дам и весьма приятный молодой человек, как выразился Чингиз, приближались понемногу к перекрестку. Стали прощаться, но Фатьма, видя, как оживленно толкуют о чем-то Абас и Нинель, сказала сыну:

— Может быть, хочешь проводить Нинель до дому?

— Если Баджи-ханум разрешит, — учтиво поклонился Абас.

Баджи не слишком обрадовалась предложению Фатьмы. Но какие, собственно, основания обижать парня отказом?

— Не только разрешаю, но буду рада, если зайдешь к нам, — ты ведь в последний раз был у нас еще до войны, — любезно ответила она Абасу.

Не успела Баджи вернуться домой, как принесли телеграмму… Милый, славный Яков Григорьевич — вспомнил, поздравил сестру Баджи с победой, добавил радости и итог прекрасный день! Нужно немедленно ответить.

Перо легко скользнуло по бумаге, и Баджи, одобрительно улыбаясь, думала: не телеграмма, а целое послание! Но, пробежав написанное, она заколебалась: не многословно ли и, еще того хуже, не назойливо ли? Бывает ведь, что написанное от души истолковывается по-иному.

В соседней комнате, через полуоткрытую дверь, Баджи видела тетю Марию. Та сидела за столом, перебирала какие-то бумаги, фотографии. Баджи знала: это — Сашины карточки.

В который-то раз рассматривает их тетя Мария! На одной — Саша, совсем малыш, гордо восседает на деревянной лошадке. На другой — он со школьным ранцем за плечами. Есть и такая, где Саша уже взрослый — в остроконечном красноармейском шлеме времен гражданской войны. И еще одна — в форме командира со «шпалой» в петлице.

Баджи показалось, что тетя Мария плачет — тихо, украдкой, чтобы никто в доме не заметил. Сердце Баджи наполнилось печалью, захотелось подойти к тете Марии, обнять, утешить, как уже не раз поступала она в такие минуты. Но что-то удержало ее. Не лучше ли сделать вид, что не замечаешь этих слез, и оставить мать наедине с воспоминаниями о сыне?..

Баджи тяжело вздохнула, перевела взгляд на дверь, ведущую на балкон.

Там, опершись на перила, стояли Нинель и Абас, смотрели на залитый праздничными огнями город, о чем-то горячо беседовали. Дверь на балкон была раскрыта, и по обрывкам фраз было ясно, что им хорошо и интересно вдвоем.

Правда, Абас жаловался Нинель на свою неудачливость: не пришлось ему форсировать Одер, брать штурмом Кюстрин, не добрался он, солдат, до Бранденбургских ворот. Не в Берлине, а здесь, в Баку, окончилась для него война.

— Все равно, ты — молодец! — убежденно воскликнула Нинель, коснувшись пальцем медали на его груди. — Признаться, я тебя когда-то терпеть не могла, даже боялась! Надеюсь, теперь не будешь дергать меня за косы, как тогда, в детстве? — спросила она чуть кокетливо.

— Не смогу, если б и захотел! — в тон ответил Абас. — Со дня на день жду приказа вернуться в свою часть, в Германию.

— Но ведь война окончена!

— Окончена, да не совсем.

Помолчав, Нинель спросила:

— А долго пробудешь там, в Германии?

— Кто, кроме бога и начальства, знает о таких вещах? А бывает, что даже бог и начальство не знают! Видя, что Нинель приуныла, Абас добавил: — Я тебе обо всем напишу, как только прибуду в часть.

Последняя фраза заставила Баджи насторожиться. Не к чему вести им переписку! Невысокого роста, худощавый, с усиками и маленькими руками, Абас напоминал ей былого Хабибуллу. Это сходство вызывало в Баджи неприязнь к Абасу, которую не могли рассеять медали, украшавшие его мальчишескую грудь.

Но почему? Вот ведь Лейла и Гюльсум — тоже дети Хабибуллы, а к ним она полна добрых чувств, хочет, чтоб Нинель дружила с этими славными девушками. Но еще больше удивляло Баджи то, что ведь и мальчику Абасу она некогда симпатизировала, несмотря на его озорство и школьные двойки, ласкала его, угощала сладостями, дарила игрушки.

И вдруг кольнула мысль: а может быть, дело вовсе не в Абасе, а в Нинель? Дочь становится взрослой, отходит от нее. Да, наверно, так оно и есть!