Когда у него наконец вышло три раза подряд не сорваться раньше времени, Вир коротко кивнул:

— Вот. Теперь уже похоже.

Барт почесал затылок палкой.

— Я с вами скоро начну себя тупым чувствовать.

— Поздно, — сказал Крис.

— Ах ты...

Они ещё погоняли древко до темноты, потом уселись прямо на землю у пустыря переводить дыхание.

Вир первым заговорил, будто продолжал прерванную днём мысль:

— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит.

— Из-за запада? — спросил Крис.

Вир кивнул.

— Не только из-за слухов. Там зверь будто сдурел. Собака теряет след там, где раньше шла ровно. Птица срывается с места без причины. У нас мать половину мазей на западной траве держит, а теперь за частью сборов уже просто не сунешься.

Барт поскреб пыль носком сапога.

— Все про это говорят, а толком никто ничего не знает.

— Потому и мелют, — отозвался Вир. — Если бы кто-то знал наверняка, деревня бы уже или рванула, или выдохнула.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Барт всё-таки спросил:

— Ты в охотники точно пойдёшь?

Вир пожал плечами.

— Если будет куда ходить.

Ответ получился слишком простым, и от этого только неприятнее.

После того вечера Крис стал ходить на пустырь не только с Бартом, но и с Виром, когда у того выпадало время. По-настоящему дружбой это ещё не стало, но движение у них постепенно собралось: Барт давил прямотой и упрямством, Вир учил раньше забирать длину и не отдавать человеку удобный шаг, а Крис между ними всё лучше понимал, что именно делает копьё его оружием, а не просто длинной палкой.

Работу с травами он тоже не бросал. Ночи по-прежнему пахли кладовой, пылью и горечью. Сильного корня хватило ненадолго, потом снова пошла обычная сушь, но после той ночи Крис уже иначе чувствовал собственное средоточие: запас держался дольше, и к утру внутри реже оставалась одна пустота.

Прорыва всё ещё не было. Пятый слой по-прежнему сидел впереди тяжёлым, глухим рубежом, но теперь Крис хотя бы понимал, что идёт к нему не вслепую.

Однажды Руг, забирая у него копьё на быструю проверку, покрутил древко в ладони и коротко сказал:

— Уже не болтается.

Сказано это было про копьё, но Крис всё равно почему-то принял и на свой счёт.

В тот вечер, когда он шёл домой через темнеющую улицу, за спиной ещё держалось приятное утомление после работы с древком, а в пальцах оставался слабый горький след от перебранной днём суши. И впервые за долгое время ему показалось, что жизнь всё-таки не только отнимает. Медленно, неохотно, по крохе, но что-то своё она ему тоже отдаёт.

Но долго это чувство не продержалось. Уже через несколько дней запад снова напомнил о себе.

Новость пришла к колодцу утром, ещё до того, как Крис набрал воды. Две женщины у коновязи говорили вполголоса, но в таком дворе шёпот разносится лучше крика.

— Трое, — сказала одна. — Ночью. И скот весь, до последней овцы.

— Кто видел?

— Видели пятно у западного края. Тёмное. Быстрое. И тихое, что хуже всего.

— Пустые?

— А что ещё.

Крис поставил вёдра у ворота и стал ждать своей очереди. Рядом подошёл Кеш, сонный, с ведром в обеих руках.

— Про что они? — спросил он шёпотом.

— Про дальние фермы.

— И что там?

— Плохо.

Кеш ещё немного помолчал, потом всё-таки спросил:

— Это близко?

Крис посмотрел на него.

— Если про нас — да. Раз уже до западных ферм дотянулось, значит, близко.

Кеш только коротко кивнул.

Спорить с ним Крис не стал.

На рынке воздух в тот день был другой. Не мёртвый — люди всё так же торговались, тащили корзины, ругались, покупали соль и жир, — но стоило кому-то начать говорить про запад, как вокруг сразу стягивались уши, а потом разговор так же быстро обрывался. У гильдейской доски висел новый лист.

Крис прочитал его дважды. Временное ограничение на вылазки за пределы ближних руин. До особого решения. Одиночные выходы за установленную границу запрещены.

Он отошёл от доски с неприятным ощущением, будто кто-то опоздал совсем немного, но достаточно, чтобы это стало важным.

В кузне о новом листе уже знали. Один из охотников, увидев Криса, только качнул головой:

— Теперь и до мха нормально не дойдёшь.

— Мы и раньше на запад не рвались, — буркнул Руг, не отрываясь от работы. — А теперь и подавно не будем.

Кеш покосился на старших, но ничего не спросил. Вир, который сидел у стены и правил ремень, поднял голову.

— Отец с утра вернулся пустой, — сказал он. — Даже собак дальше старой осыпи не повёл. Говорит, зверь там уже не так себя ведёт. И тихо там стало как-то неправильно.

Барт, пришедший позже за Крисом, хмыкнул:

— Все про это твердят, а толком никто ничего не знает.

— Потому и твердят, — ответил Вир. — Если бы кто-то знал толком, уже бы решили, паниковать или нет.

После поля они втроём всё же вышли на пустырь, но работали в тот вечер хуже обычного. Барт торопился и злился, Вир всё время вслушивался в себя, будто пытался понять, где в его тревоге правда, а где только чужие слова, а Крис ловил себя на том, что несколько раз подряд слишком рано лезет за уколом.

— Опять за корпусом потянулся, — сказал Вир после третьего срыва.

— Знаю.

— Тогда не тянись за ним. Раньше ставь остриё. Пусть уже противник думает, как к тебе подходить.

— Легко сказать.

— А никто не говорил, что будет легко.

Остановились только в сумерках, когда дальше уже шла не тренировка, а пустое вымещение своего страха и злости, и уселись прямо на землю переводить дыхание.

— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит, — сказал Вир, глядя в темноту. — Не потому, что страшно. Просто там теперь всё врёт: зверь, след, тишина.

Барт поскрёб носком пыль.

— И что тогда?

Вир пожал плечами.

— Что всегда. Кто сможет, пересядет на обозы. Кто не сможет — пойдёт в проводники по ближнему краю. А кто совсем прижат, начнёт резать скотину, которую до того берегли.

Крис слушал молча.

Его это било сразу с двух сторон. С одной — потому что запад снова сжимался и опасность, о которой шептались с осени, переставала быть далёкой. С другой — потому что вместе с западом сжимался и его собственный путь. Хороший корень не лежал в лавке каждый день, охотники приносили сырья меньше, аптекарь начинал считать жёстче. А значит, даже эта медленная горькая дорога через травы могла в любой момент стать уже, чем была.

В тот вечер домой он шёл уже без прежнего спокойствия. Копьё в руках сидело крепче, людей вокруг становилось больше, жизнь уже не казалась совсем пустой и чужой, как после решения совета. Но мир при этом делался хуже, и именно это Крис теперь чувствовал яснее всего.

От одной только этой мысли внутри поднималась злая сухая досада. Четвёртого слоя уже не хватало даже ему самому, чтобы стоять ровнее рядом с такими, как Вир, и не чувствовать всякий раз, где именно кончается его нынешняя сила. Пятый слой нужен был уже не ради голой жадности и не ради того, чтобы потом хвастаться перед Бартом. Просто Крису до ломоты захотелось наконец стать чуть увереннее в собственном теле и перестать всё время упираться в этот проклятый внутренний потолок.

Гильдейский гонг ударил ещё до полудня.

Для рынка это было неудобное время, для поля — тоже. Крис сперва просто выпрямился вместе со всеми, ещё не поняв, что именно в этом ударе было не так. Горн поднял голову от дощечки, Лим, щурясь, посмотрел в сторону города, а Барт рядом только коротко выдохнул:

— Ну вот. Дождались.

— Чего?

— Если в такое время бьют, значит что-то серьёзное.

Горн уже шёл вдоль рядов.

— Бросили работу и все к Гильдии, живо!

Люди потянулись с поля молча, стряхивая с рук землю. Ворчали, как ворчат всегда, когда день ломают посреди работы, но без настоящей злости. Здесь и так всем было ясно: просто так в такое время не созывают.