— Его ночная дурь. Но дурь с мясом.

Когда ткань развернули, под навесом сразу потянуло сырой кровью и жиром. Мяса оказалось не так много, как сперва показалось, но и этого хватило, чтобы в доме на миг стало тише обычного.

Мира взяла один кусок, потом другой, посмотрела на грубые резы и коротко спросила:

— Сам снимал?

Крис кивнул.

— Видно, — сказала она без упрёка и отложила мясо в сторону.

Кеш вытянул шею ещё сильнее.

— Так это он тебя, а ты его?

— Кеш, — сказала Мира.

Он заткнулся, но не отступил ни на шаг.

Пока Мира срезала лишнее и ставила часть на огонь, под навесом густел запах крови, дыма и горячего жира. Сая молча подавала воду и миски. Кеш крутился рядом, стараясь не мешать и всё равно мешая. Барт привалился к косяку, покосился на Крисову ногу и буркнул:

— Между прочим, мешок обратно тащил я.

— Спасибо, — сказал Крис.

— Не за что. Но в следующий раз тащи свою дурь сам.

Кеш фыркнул первым. Даже Мира коротко улыбнулась, не отрываясь от ножа.

Потом ели почти молча. Мясо само по себе сбивало разговор. Слышно было только, как ложки скребут по глине да трещит огонь под котлом. Кеш один раз уже раскрыл рот, явно собираясь спросить про зверя ещё что-то, но Мира посмотрела на него, и он передумал.

На несколько минут под навесом стало почти как раньше. Будто Дарн просто задержался где-то по дороге и ещё войдёт во двор с пылью на сапогах.

От этого тишина после еды только сильнее давила на уши.

Кеш потом всё-таки умчался к Ругу, как только стало можно. Шкуру и жилы дома держать было незачем. Крису и самому хотелось показать их Виру: тот хотя бы скажет, что это был за зверь и почему он оказался так близко. Ближе к полудню Крис завернул добычу в ткань и пошёл к южной улице. Барт увязался следом, будто до сих пор не решил, злится он или просто не хочет выпускать Криса из виду.

У кузни гремело, как всегда. Кеш уже был там — чёрный по локоть, с угольной полосой на щеке — и заметил свёрток сразу.

— Это чего?

— Ночью добыл, — ответил за Криса Барт.

Кеш вытаращился.

— Вир за кузней, — сказал он раньше, чем Крис успел спросить. — На пустыре.

Вир и правда нашёлся там, у старого забора. Сидел на корточках возле воткнутого в землю копья и что-то правил на ремне. Увидел свёрток, поднялся и сразу посерьёзнел.

— Это ещё что?

Крис молча развернул ткань.

Вир присел, провёл пальцами по краю шкуры, по грубому срезу, потом развернул голову зверя так, чтобы лучше видеть челюсть.

— Где взял?

— За первой аркой. У высохшего колодца.

Вир вскинул глаза.

— У высохшего колодца?

— Да.

— Один?

— Один.

Вир качнул головой, но ничего не сказал и снова уставился на шкуру.

— Сам снимал? — спросил Вир, не отрываясь от среза.

— Сам.

Вир коротко дёрнул щекой.

— Это щелевик, — сказал Вир наконец. — Старый уже. Видишь, коготь сточен? И бок весь исшоркан о камень.

Крис присел рядом.

— И что?

Вир ткнул пальцем в старый шрам на боку.

— И то, что такие обычно сидят глубже. Любят сухие щели и низкий камень. К первым дворам сами не выходят, пока дальше у них всё спокойно. А этого, похоже, уже не раз гнали или жали.

Барт скрестил руки на груди.

— То есть?

Вир помолчал.

— То есть дело дрянь, — сказал он наконец. — Если щелевик вылез так близко, значит, его что-то согнало с привычных мест. Или снизу давит что-то посерьёзнее, или в глубине стало слишком неспокойно. Сами по себе они к ближним руинам не выходят.

У Криса снова неприятно шевельнулось под рёбрами.

Вир поднялся.

— Я отцу скажу. И нашим тоже. Пусть не делают вид, будто это просто ещё один плохой месяц.

Потом посмотрел на Криса уже внимательнее.

— Ты как его вообще умудрился убить?

Крис коротко показал копьём объясняя: первый удар принял на древко, потом отступал к колодцу и достал зверя уже там.

Вир слушал молча, потом коротко выдохнул через нос.

— У колодца прижал, значит.

— Прижал.

— Повезло тебе, — сказал Вир. — Ещё бы чуть, и уже он бы с тебя шкуру спустил.

Крис ничего не ответил.

Вир ещё раз глянул на его пальцы.

— Копьё не отпустил — уже хорошо.

— Не отпустил.

— В такой тесноте щелевику только дай добраться до рук — и всё.

Он помолчал и добавил уже тише:

— Ладно. Живой — уже неплохо.

К вечеру страх никуда не делся. Просто сел глубже и уже не дёргал за горло на каждом вдохе.

Под ногтями всё ещё держалась кровь щелевика.

Ладони помнили, как копьё приняло чужой вес и всё-таки не вывернулось.

Нога к этому часу разнылась сильнее, чем сразу после драки. Стоило встать неловко или забыться на шаг, как под коленом и в икре отзывалось тупо, зло, будто зверь всё ещё где-то рядом и только ждал, когда можно будет вцепиться по-настоящему. Крис дважды ловил себя на том, что машинально смотрит на руки. На костяшках уже схватывалась тёмная корка, но ему всё равно чудилось короткое щёлканье зубов у запястья.

Когда дом стих и каждый занялся своим, это не ушло. Наоборот, стало только чище. Стоило на миг закрыть глаза, как двор поднимался целиком: сухой колодец, пыль у плит, низкая серая тень, которая не ломится, а ждёт. Но теперь рядом с этим в голове упрямо держалось и другое. Не только страх. Не только зверь. \

Первая арка.

Двор.

Колодец.

Глухой дворик и завал справа.

Раньше запад тянул его как тёмное пятно, в котором могло скрываться что угодно. Теперь в нём начали проступать места, повороты, опасные звуки, плиты, на которые лучше не ставить ногу, и пустые дворы, где тишина значила больше любого следа. От этого не стало легче. Просто руины впервые перестали быть для Криса одной сплошной неизвестностью. А значит, туда можно было вернуться уже не только на упрямстве.

А за завалом в глухом дворе по-прежнему оставалось то, ради чего Крис полез туда с самого начала, то что звало его к себе неясным теплом.

После щелевика Крис не засел дома. Несколько ночей подряд он уходил в западные руины и выбирался обратно уже перед рассветом. За это время ближний кусок перестал быть для него сплошной неизвестностью и понемногу начал раскладываться на ходы, дворы и тупики.

Дорога у него сложилась быстро: внутренняя арка, двор, где между плитами уже ничего не росло, колодец, верхний обход, потом тесный дальний дворик с завалом справа. Но только этой дорогой дело не кончалось. От неё Крис понемногу расходился в стороны: совался в боковые провалы, щупал трещины под плитами, заглядывал в осевшие ниши, примечал, где сверху тянет воздухом, а где под сводом годами стояла пыль. Один боковой ход уводил в низкий двор, заваленный плоским камнем; в другом под ногой сразу начинала хрустеть мелкая крошка, и оттуда пахло сухой известью. Дважды ему попадались свежие царапины на камне и сдвинутая мелочь в щелях, так что приходилось вжиматься в стену и ждать, пока внизу прошуршит мелкий ночной зверёк или осядет песок. Один раз он и вовсе просидел у колодца добрых полчаса, потому что по соседнему двору кто-то тяжело прошёл и затих так резко, будто ушёл сквозь камень.

Ходил он не зря. В первую ночь Крис вынес маленький мутный Ци-камень, слабый, но настоящий. Во вторую выковырял из-под осыпавшегося жёлоба жёсткий тёмный корень; даже через тряпицу от него потом долго держалась на пальцах сухая горечь. На третью содрал из трещины под плитой пучок серого мха и вытащил оттуда же белёсый лишай. Аптекарь потом долго крутил его в пальцах и велел сушить отдельно.

Днём между этими вылазками всё тоже успело лечь в привычку. Поле. Короткий сон у стены. Пустырь, где Вир молча гонял его с копьём, пока руки не начинали дрожать сами. Потом снова поле, снова дом, снова ночь.

Теперь он возвращался не только с пылью на штанах и царапинами на руках. Что-то из руин уже можно было унести домой или отдать аптекарю. Но всё это попадалось по краям, почти у самого входа. А дальше, за завалом, начиналось то, ради чего стоило лезть глубже.