Он скосил взгляд на старика. Тот стоял у бочки спиной к нему, перетирал что-то между пальцами и ругался себе под нос на погоду. Ничего не заметил.

Крис молча закончил ряд, потом ещё раз прошёл вдоль гряды с водой, а сам всё думал об одном и том же. Если это и правда была Ци, пусть тонкая, слабая и какая-то грязная, значит, дело не только в камнях.

Под вечер старик велел ему перетащить связки уже срезанных трав под навес. Там, в тени, запах стоял ещё крепче. На верёвках висели пучки сушёных стеблей, на сетке у стены лежали корни, разрезанные вдоль, в лотках темнели сморщенные листья. Крис взял один пучок, чтобы перевесить его повыше, и сразу понял ещё одну вещь: в сушёном остатки Ци тоже были, но куда слабее. Не струйка даже, а словно память о ней.

Значит, свежая трава содержит больше Ци.

Когда солнца опустились ниже и работа кончилась, старик отсчитал ему медь, потом покосился на обрезь трав у стены — на смятые верхушки, надломленные стебли и то, что уже не пойдёт в хорошую сушку.

— Если Мире на мази надо, это забирай, — сказал он, уже отворачиваясь в сторону.

Крис взял свёрток. Тёплого потока в нём почти не было. Только в двух-трёх стеблях из всей кучи ещё что-то сидело — слабое, горькое, почти на последнем издыхании. Но и этого хватило, чтобы домой он шёл уже не так, как шёл на подработку.

За ужином он почти не слушал, что говорит Кеш. Потом помог Мире донести воду, дождался, пока дом стихнет, и ушёл в кладовую со свёртком под рубахой.

Там пахло всё тем же — пылью, крупой, старым деревом, — но теперь к этому примешалась ещё и аптекарская горечь. Крис сел у стены, развернул травы и наугад выбрал один из тех стеблей, что ещё отзывались в ладони.

На этот раз он не спешил. Просто подержал растение между пальцами, дождался слабого отклика и потянул Ци в себя.

Она была не такой, как в камне. Не плотной, не ровной. Входила мелкими горькими толчками, словно трава отдавала то немногое, что успела набрать за свою жёсткую жизнь под солнцами. Крис не пускал эту силу сразу к средоточию: удерживал у шрама, пока Фрагмент — или то, что сидело за ним, — жадно впитывал самую ядовитую часть горечи. После этого внутрь проходил тонкий, царапающий, но чистый ручеёк.

Крис осторожно подвёл Ци к следующему стыку. Тот не стал мягче и не поддался даже на волос. Зато нить дошла до него чуть полнее, чем обычно.

Когда растение выдохлось, Крис взял второе. Потом третье. К концу сидения пальцы покалывало, у шрама тянуло сухим жаром, а горький запах въелся в кожу так, что отзывался на языке всякий раз, когда Крис подносил руку к лицу. Силы в этом было на донышке. Капля. Но жилы не ныли, дыхание не сбивалось, в средоточии не появилось той мутной тяжести, из-за которой сырую траву и не тянули. Значит, это был ресурс. Ещё одна крошечная зацепка на его долгой, выматывающей дороге к пятому слою.

До пятого слоя было ещё далеко. Но камни оказались не единственным способом собирать силу.

На второй вечер он сел с травами уже не наугад. Разложил перед собой обрезь, перебрал стебли один за другим и быстро понял, что днём не ошибся: часть была совсем мёртвой, просто сухой зеленью, а в части ещё сидел слабый горький отклик. Свежие стебли отдавали Ци охотнее, но быстро выдыхались. Сушёные были беднее, зато сохраняли силу дольше. Крис отложил лучшие отдельно.

На следующий день он снова пошёл к аптекарю после поля. Старик даже не удивился.

— Мира опять послала?

— Рейн сказал помочь, если руки будут нужны.

— Руки всегда нужны.

Теперь Крис уже знал, что ищет. Не глазами — ладонью. Работал как прежде, таскал воду, чистил гряды, перебирал сушь, но при этом замечал: тонкая Ци сидит не во всём подряд. В одном корне — пусто. В соседнем — еле живой, но настоящий отклик. Один лист мёртвый, другой — с тонкой горькой жилкой внутри. Самая сильная шла не от яркого и красивого, а от жёсткой сизой травы, которая на вид выглядела самой обычной.

Он ничего никому не сказал — ни Мире, ни Рейну, ни тем более старику. Просто начал возвращаться туда, когда мог. Иногда за пару медяков. Иногда за обрезь трав. Иногда потому, что старик сам ворчал: раз парень уже знает, где у него что растёт, пусть лучше таскает воду, чем кто попало.

Поначалу всё это ещё держалось на уровне случайной находки: поле, аптекарь, дом, а ночью — горькая трава в пальцах и медитация. Потом такие вечера начали складываться друг на друга. Крис уже заранее откладывал под доску не всё подряд, а только сизые стебли и корешки с живым откликом. Сая пару раз фыркнула, что от него по ночам несёт аптекой. Мира однажды спросила, не решил ли он стать травником, и тут же вернулась к своему делу, не дожидаясь ответа.

За эти две недели поле успело измениться. Сначала люди срезали серпами стебли с тяжёлыми метёлками и связывали их в снопы, затем несколько дней носили снопы под навесы, сушили и обмолачивали зерно. Крис возвращался домой весь в колючей шелухе и мелкой серой пыли, которая забивалась за ворот и скрипела на зубах. Когда семейные доли разделили, в кладовой дома Дарна появились мешки с зерном. Мира пересчитала их дважды и сказала только, что теперь у них есть ещё немного времени.

Потом дни снова стали похожи друг на друга: опустевшее поле, аптекарь, дом, ночная работа, редкие короткие слова с Рейном, если тот возвращался не слишком поздно от Гильдии или от ворот. Дом ещё держался, но всё чаще держался по мелочи: на счёте Миры, на коротких поручениях, на том, что никто не тратит лишнего и не делает вид, будто всё идёт как прежде.

Травы ложились под доску отдельно от пустых камней, и по ночам Крис тянул из них горькую Ци по капле. После одного стебля разницу почти нельзя было заметить. После нескольких вечеров поток доходил до стыка полнее и дольше не слабел. Впервые Крис почувствовал, что мир кормит Ци не только камнем и боем.

К концу второй недели у него скопился уже маленький свёрток сизых стеблей, корешков и горьких обрезков, от которых пальцы потом долго пахли аптекарской землёй. Пятый слой так и не пришёл. Но Крис уже понял другое: новых камней в ближайшее время не будет. В руинах теперь и без того стало слишком скверно, если даже Дарн ушёл туда и до сих пор не вернулся. Значит, пока придётся идти так — по капле, через горечь в пальцах, через вечера в кладовой. Медленно, упрямо, без красивых скачков. Зато вперёд.

Сначала Крис заметил это по вечерам: Рейн всё чаще после поля сворачивал не домой, а к Гильдии.

Иногда возвращался быстро, с обычным лицом и пустыми руками, будто ходил туда просто отметиться. Иногда задерживался до темноты. Дважды выбирался к западным воротам поговорить с обозными. Один раз пришёл с южной улицы вместе с человеком, которого Крис раньше видел у караванщиков, и долго стоял с ним у калитки, низко говоря о чём-то не для чужих ушей.

По отдельности всё это ещё можно было бы не замечать. Но дома тоже начали всплывать вещи, которых раньше будто не существовало: сколько ещё осталось хорошего масла для лампы, почём сейчас ременная кожа, можно ли дотянуть со старой мотыгой до следующего месяца и хватит ли соли, если брать по чуть-чуть. Не разговоры про голод и не про край, а просто та жизнь, в которой дом всё чаще приходится держать счётом.

Рейн всё это время держался так, будто ничего особенного не происходит. Работал, ходил к Гильдии, брал короткие поручения, возвращался усталым, но ровным. В глубокие руины не лез. Дарн перед уходом сказал прямо: пока всё не устаканится, не соваться туда, где уже пошёл нехороший сдвиг. Брать ближние пояса, сопровождения, чужие участки, что угодно, только не идти вслепую в те сектора, где само место стало другим.

Это было правильно, только дому от одного этого “правильно” становилось не легче.

Дарн зарабатывал редко, но так, что одной удачной вылазкой мог прикрыть несколько спокойных месяцев. Рейн так не мог. Не потому, что был слабее во всём, а потому, что тянул уже не свою обычную жизнь, а дом без Дарна, и при этом ещё держал на себе его запрет лезть глубже.